Поглядываю на бутерброды с какой-то зеленой фигней и огурцами.
— Авокадо, очень вкусно, — сообщает она. — И полезно. Не любишь?
Ее палец по-прежнему в стакане с водой и льдом.
— Надо будет вытащить, — говорю ей. — Перетерпеть немного и станет хорошо. А то год будешь ходишь вот так, с чашечкой.
— У меня сложно с «перетерпеть» из-за последней операции, — она снова касается груди. — Раньше такого не было, а вот после этой… какая-то ерунда началась. Болевой порог сдвинулся, я даже брови не могу щипать, слезы градом.
И страх появляется, но если медленно дышать, то проходит.
— Видимо, ты настолько задолбала свой организм, что он больше не в состоянии выносить страдания. Сигнализирует тебе, как умеет. Ладно, лицо, но с сиськами-то что не так было?
— Сам-то смотришь. Неужели не нравится?
— Ради этого? Чтобы мужики пялились? — приподнимаю брови. Она вздрагивает, и на мгновение я читаю на ее хорошеньком личике брезгливое выражение, не иначе кого-то вспомнила.
Интересно, кого?
— Когда это озвучиваешь ты, становится как-то совсем не очень. В нашем веке все увеличивают грудь, это стандартная операция, — бросает в меня заученную фразу.
— Руку вытащи из стакана, ожога нет.
Она повинуется, но затем снова прячет палец под водой, извинительно пожимает плечами.
— Еще две минутки.
Не успеваем мы доесть блины, как мой сотовый начинает вибрировать на столе.
— Выспался? — спрашивает Тодоров, едва я принимаю вызов. По тону ясно, что не за мое здоровье переживает.
По привычке подбираюсь при звуке голоса начальства.
— Да, вполне. Есть работа?
— Надо бы приехать часам к трем, ночью может пригодиться твоя поддержка.
— К трем буду.
— Хорошо.
Откладываю телефон и смотрю на Ритку — долго, не меньше минуты. Она приподнимает брови, спрашивая кивком: чего надо? Потом решает, что мы играем в гляделки, и силится не моргать. Живая, в чем-то непосредственная, но при этом совсем не такая, какой я ее запомнил.
Пусть мне нещадно доставалось от Ленёва за малейший косой взгляд, но я уходил на улицу и расслаблялся в кругу друзей и знакомых. Для нее же улица превратилась в бесконечную аллею позора и агрессивного любопытства. Мне всегда было жаль эту девушку, и почему-то сейчас, когда вроде бы у нее, наконец, все наладилось, это чувство усилилось.
— Вызывают на работу? — спрашивает она.
— Ага. Спасибо за завтрак и приют, спасла меня.
