Моя незнакомая жизнь

Иной раз я думаю: как у меня сложилась бы жизнь, если бы не уснул тот водитель, если бы родители Игоря не погибли, если бы он не отправился в Телехово… Вон как все потянулось, целая цепочка случайностей, звенья одно за другим. Убери какой-то компонент – цепь и распадется, исчезнет.

Наверное, если бы не поездка в Телехово, Игорь так бы и спятил. Чем бы его лежание на кровати закончилось, психушкой или суицидом – гадать теперь нечего. Но глухая деревня для всецело городского парня оказалась чем-то абсолютно неожиданно новым.

Даже слишком. Игорь несколько дней подряд слонялся по улицам, таращась на домики, покрытые соломой или старой черепицей, а вокруг шумел столетний лес. Со станции нас приехал забрать сосед, дед Янек, и его необычная речь, и подвода, в которую была запряжена старая мышастая кобылка, и сено на дне, и дорога через лес, а уже потом и Телехово – все вместе это стало лекарством, исцелившим надломленную душу мальчишки.

Ирина Федоровна радовалась, глядя на внука. Они с бабушкой очень быстро подружились и уже вдвоем пытались воспитывать нас за то, что мы шастаем по болотам и лесам.

"

"А у меня наконец появилась возможность разделить с кем-то Телехово. И старый немецкий танк, наполовину вросший в землю, ржавый, но все еще грозный, в тесном брюхе которого воняло чем-то страшным, за десятилетия запах не выветрился до конца. И Поляну Мертвецов, как я назвала место, где когда-то зарыли почти батальон убитых немцев, где не было ни могил, ни крестов, но все знали, что лежит под землей.

И многое другое. А далеко в лесу находился бункер, тоже немецкий, только в него я никогда не лазила, хотя видела там ходы. Но теперь вместе с Игорем решили, что полезем.

Еще заходили мы в Ракитное. Было когда-то село такое, километрах в пяти, но в сорок первом фашисты сожгли его вместе с жителями, потому что жили там почти одни евреи. Как-то бабушка мне рассказала, что, когда жгли Ракитное, крики погибавших были слышны в их деревне, как и видны зарницы от огня.

Потом, после ее рассказа, мне долго снились страшные сны, но я никогда никому о них не говорила. И тем не менее Ракитное притягивало меня.

А соседка баба Дора, жена деда Янека, от одного упоминания о тех событиях начинала плакать, ведь в детстве она жила в Ракитном. Когда началась война, ей было тринадцать лет. По селу стали ходить упорные слухи о том, что евреев будут переселять. Кто-то в это верил, кто-то – нет, но все сидели на месте.