Моя Нирвана

Советчик

2 года назад— Слушай, Миш, какая-то мутная тема. — Арсений морщится. — Не нравится мне это.

Сеня — мой заместитель и моя правая рука в клубе. И, наверное, единственный человек в работе, которому я могу более-менее доверять. Не так, как себе, конечно, но все-таки могу.

Мы сидим в моем кабинете. Арсений лениво развалился на кожаном диване, закинув руки за голову. Я сижу в кресле за компьютерным столом.

— Змей отдаст мне Солнечногорск, — выдвигаю аргумент в пользу гонки.

Не признаваться же приятелю, что я согласился на это из-за недосестры.

Он и не знает о ее существовании. Змей верно подметил: я никогда никому не упоминал о Лизе. Бестия — та часть моей жизни, которая скрыта от посторонних глаз.

— Да в жопу этот Солнечногорск! — настаивает Арсений. — Змей что-то задумал.

— Что он может задумать? Он мечтает о реванше, вот и все.

— Я не верю. — Качает головой. — Змей далеко не дурак. Он знает, что с вероятностью 99 % он тебе проиграет. Да у тебя элементарно машина лучше, чем у него! Для него гонка — это намеренно отдать тебе Солнечногорск.

А у Змея не так хорошо идут дела, чтобы он разбрасывался маршрутами.

Доля правды в словах Сени есть. Я почти на 100 % уверен, что уделаю Ника на трассе. Таким образом, он добровольно отдает мне свою лучший маршрут. А он не так уж и легко ему достался, чтобы осознанно всучить его в мои руки.

Хватаюсь руками за край стола, пока не белеют костяшки. Чертова Лиза. Она — мое наказание. Вот только за какие грехи?

Конечно, я могу не принимать участие в гонке, а просто подкараулить Змея и переломать ему кости.

Но, к сожалению, у этой твари много компромата на меня. Он переманил к себе моего бухгалтера. Я плачу ментам процент со своих ночных боев, но реальную прибыль, естественно, занижаю. Змею теперь об этом известно. И ему не составит никакого труда шепнуть ментам о том, что я скрываю от них часть своего подпольного дохода и занижаю тем самым их долю.

— Я поеду, — заявляю твердо.

Сеня пристально на меня смотрит.

— Не верю, что ты делаешь это ради Солнечногорска, — говорит, помедлив. — Как он на тебя надавил?

Я встаю из-за стола и подхожу к окну. Опускаюсь руками на подоконник и задумчиво смотрю на улицу. Августовское солнце нещадно палит по прохожим.

— Эта тварь надавила на мое самое слабое место, — признаюсь, скорее, себе, чем другу.

До ушей доносится, как Сеня хмыкнул. Но лишних вопросов не задает. За это я его и ценю: не люблю, когда лезут в душу.