Моя по умолчанию

– У тебя случайно не было балетных в роду? – чешет в голове Астахов, наблюдая за нашим отплясывающим на импровизированном танцполе сыном.

– Боюсь, этого мы никогда не узнаем, – улыбаюсь я. – К тому же сие действо мало походит на балет. Скорее…

– Тверк? Гляди, как он попой лихо... – Жорка пытается повторить за сыном, и в его исполнении это выходит еще смешнее. Хохочу и утыкаюсь носом в лацкан его шикарного смокинга. Наш сын только-только научился ходить без поддержки. И танец у него выходит действительно потешным.

Попа в памперсе шевелится вверх-вниз, туда-сюда. И так задорно у него получается, что хоть присоединяйся."

"– Ой, смяла твою бутоньерку, – с сожалением замечаю я, глядя на поникший цветок в петлице, и нехотя отстраняясь.

– Черт с ней, – отмахивается Астахов.

– Не ругайся! Не после венчания, – замечаю строго, желая насколько можно продлить странное, невыразимое чувство, что окутало меня в момент обряда и не отпускало вот уже несколько часов. В своей проповеди венчающий нас отец Алексей сказал, что мы прошли через сакральное таинство, во время которого церковь призывает Господа благословить семью.

И я почему-то свято верю, нет, не так, я чувствую каждой клеткой своей души, что это в самом деле случилось. Мы с Георгием будто сами стали частью чего-то высшего. Непостижимого и прекрасного.

Астахов проходится по моему лицу взглядом. Касается щеки.

– Извини. Ты права. Вот неспроста дед пугает меня геенной огненной. Так и говорит – мол, будешь ты, Георгий, после смерти лизать в аду сковородки, – ухмыляется он и тут же становится серьезным.

– Впрочем, теперь у него появилась надежда.

– На что?

– На то, что такая святая женщина, как ты, спасет меня от этой незавидной участи.

Несмотря на то, что наш диалог носит скорее шутливый характер, в глазах Астахова нет никакого веселья. Их затопила нежность, которая ощущается как нечто теплое, живое и дышащее. Простирающееся между нами. Горло перехватывает спазм. Это почти невыносимо. Я откашливаюсь:

– Думаю, он тебе это озвучил до того, как выслушал мою исповедь, – с трудом выдавливаю шутку в ответ.

Астахов откидывает голову и смеется. А после накрывает мой затылок ладонью и, прижавшись лбом к моему, шепчет как будто даже с отчаянием:

– Господи, женщина… Ты хотя бы понимаешь, как я тебя люблю?

– Очень хорошо представляю. Потому что чувствую к тебе то же самое.

– Это лучшее, что ты могла придумать в этой ситуации. Не то бы…

– Да-да, – закатываю глаза. – Я знаю.

– А я – нет.