Моя по умолчанию

И долго-долго стою, наслаждаясь тем, как вода расслабляет затекшие мышцы. Выхожу спустя минут двадцать. На ходу вытираю голову полотенцем. Залипаю на собственном отражении в зеркале. Что-что, а фигура у меня неплохая. Спасибо плавательной секции, которую я посещал в юности. И лечебной физкультуре. Точнее, с лечебной физкультуры все началось. А теперь уж это полноценные тренировки в спортзале. Я – натура увлекающаяся.

Может, ей показать себя голым? – мелькает глупая мысль. Ржу, представив, как это будет…

Нет, Георгий Святославыч.

Совсем ты сбрендил на старости лет. А впрочем, когда ты в последний раз ломал голову над тем, чтобы кого-нибудь завоевать? И было ли такое в принципе?

Все так же скалясь, чищу зубы, когда бубнеж в телевизоре сменяется совершенно другими звуками. Сплевываю пену. И уже понимая, что сейчас увижу, толкаю дверь в комнату.

– Твою мать! – опускаюсь на кровать. Мылся я, похоже, зря. Меня бросает в жар, как пацана, от увиденного. Я покрываюсь плотной пленкой пота. И дело не только в том, что я вижу мать своего ребенка голой.

Гораздо больше меня волнует, что ее трогает другой мужик. И что куча мужиков по другую сторону экрана видят ее такой. Взмыленной. Возбужденной. Страстной. Видят, как она лижет губы, как трутся её соски о его грудь. Как в пароксизме страсти искажается ее лицо, а изо рта рвутся те самые звуки, что заставляют меня выйти из ванной. Нет, это, конечно, не порно. Кино на уровне. Не подкопаться. Но… Жизнь меня к такому не готовила. Определенно. Мне хочется схватить трубку и ей проорать:

– Никогда больше!

Но я, конечно, этого не делаю.

С трудом гашу свой идиотский порыв. А потом натягиваю трусы и бегу к сыну:

– Ты спишь?

– Поспишь тут с вами! – из-под подушки выныривает лохматая голова. – Ты чего хотел-то?

– Это кино с Данаей…

– Ну?

– Ты же его не успел посмотреть?

– Еще нет.

– И не смотри.

– Почему? – изумляется Егор.

– Потому что! Маленький еще. Там… там… – лепечу что-то невнятное, как последний придурок. И ведь дураку понятно, что в четырнадцать лет мой сын и не такое видел, но… думать о том, что он увидит в таком виде Данаю – невыносимо, неправильно.

И хер его знает, почему. – Там не для детей.

– Ой, все, бать. Давай. Чудишь тоже.

Ага, блин. Не то слово. Злой, как черт, возвращаюсь к себе. Вместо сна, о котором я так мечтал, приходит бессонница. У бессонницы темные глаза Данаи. И совершенная совсем по-девичьи упругая грудь. Небольшая, но такая… красивая. У бессонницы зацелованный рот.