Моя. По закону мести

Приоткрытым ртом прижалась к смуглой, влажной от воды коже, скользя, изучая, и остановилась, когда добралась до мочки уха. Захотелось лизнуть и ее. Так и поступила.

Ирбис пробормотал что-то невнятное, выдохнул сквозь зубы. А его пальцы уже пробрались туда, где все туже закручивалась спираль желания. И Дуня вновь поерзала, отчаянно стремясь быть ближе.

Твердые пальцы потянули ее плененную ладонь ниже, заставляя пройтись по всем мышцам от груди до паха. А там…

Дуня совсем не планировала смотреть. Просто так вышло.

Случайно, скорее всего.

Но белоснежная пена, скрывавшая их тела под водой, вдруг куда-то исчезла. И когда Дуняша, повернув голову, взглянула на свою ладонь, зажатую в твердой руке Георгия, увидела самую порочную, по мнению Дуни, картинку."

"Мужская плоть в ее руке. Ее пальцы послушно и плотно обвили возбужденный ствол. Двигались вверх и вниз, сжимали член так, как требовал Гоша.

А его пальцы…. Дуня уже перестала понимать, что вообще происходит. Волшебное чувство наполненности и наслаждения разливалось по телу.

И боли совсем не было. Удивительно ласковые и осторожные касания Ирбиса растягивали и гладили ее изнутри. А она, уже без подсказки, повторяла нехитрые движения.

Распахнув в удивлении глаза, Дуня смотрела, как ее собственные пальцы заставляют этого сильного и грозного мужчину протяжно рычать. Его рот жадно скользил по ее скуле и виску. А ладонь…

Дуня поняла, что потеряла контроль. Смотрела, на свою ладонь, неистово скользящую по возбужденному члену, и рассыпалась на сотни крохотных искорок.

Зажглась и сгорела в опытных руках Георгия. А он о чем-то шептал ей на ухо. Она не понимала слов, но таяла от нежных интонаций и бархатистого, рычащего тембра.

Дуня, смежив веки и тяжело дыша, ощутила, как крепкие руки жадно обнимают ее, заставляют сесть поверх мужских бедер, прогнуться в спине. И тут же требовательные губы отыскали ее грудь.

– О-о-ох! – выдохнула Дуняша, отчаянно цепляясь пальцами за крепкую шею.

Ей было мало простых касаний.

Хотелось больше. Хотелось всего.

И потому Дуня шире развела бедра, позволяя Гоше все.

– Будет больно, скажи! – рыкнул он, на миг выпустив ставший невозможно чувствительным сосок.

Больно? Нет. Дуне было хорошо. Настолько хорошо, что она, запрокинув голову, протяжно застонала, отбросил стеснительность и скромность. Никто ведь не услышит ее? Кроме Ирбиса. А он и сам, кажется, рычит, словно довольный хищник.

Тугая плоть стремительно погрузилась в ее тело.