Моя. По закону мести

А это девчонка его мало что разоружила, еще и отоварила по самому драгоценному. Коленом.

Тахиров пулей выскочил из особняка. Запрыгнул в свою тачку и помчался по дорогам.

Да бесит она его, девка эта. Люто бесит своей неприступностью и ехидным, острым, как бритва, языком.

Когда за Тамерланом закрылась дверь, Максим придвинул стул для Анны. Георгий и Дуня поднялись в спальню, чтобы переодеться. А Маргарита Павловна принесла горячий чай и крепкий кофе.

Спустя полтора часа, когда завтрак подошел к концу, а Ирбис в сопровождении охраны собирался отправиться по делам в город, к крыльцу особняка подъехал автомобиль.

Из салона вышел Тахиров. Молодой мужчина уже был переодет в свежий костюм и рубашку, а с заднего сиденья, открыв дверцу, взял огромный букет цветов.

– Он реально контуженный? – прошептала Аня, выглядывая в окно.

– Извиниться хочет, – решила Дуня.

– Да-да. Наш Тамик хороший мальчик, – подтвердила Маргарита Павловна."

"– Вот только чувство юмора у него хромает. А такт и вовсе отсутствует, – подметила Анюта.

Тахиров вошел в холл и прямой наводкой двинулся к Ларимановой. Анна хотела бы спрятаться в ближайшее укрытие. Не горела девушка желанием общаться с контуженным парнем. Но Тамерлан уже был рядом.

– Анюта, я вел себя неподобающим образом, – заговорил Тахиров, протягивая цветы.

– Как идиот, да, согласна, – кивнула Аня, не торопясь принимать букет.

– Был груб, – дополнил свою речь Тамерлан.

Анна, вскинув брови, смотрела на мужчину. И не видела, чтобы этот гад искренне раскаивался.

Аня, елейно улыбаясь, протянула руки к букету. А потом, взяв презент, размахнувшись, огрела им по лицу дарителя.

– Да что за идиотка! Там же шипы! – взревел Тахиров, хватаясь ладонями за щеки и лицо.

– Знаю! – фыркнула Аня и отряхнула руки, избавляясь от прилипших листков роз.

– Пора, Георгий Матвеевич, – негромко оповестил Воронков.

– Тамир, завязывай с цирком, – скомандовал Гоша и повернулся к Дуне.

Уезжать не хотелось, но нужно.

Дуняша утонула в крепких объятиях. Девочка казалась ему невероятно хрупкой и ранимой. И смотрела так, что под грудиной у Ирбиса перевернулось все. Грустно смотрела, печально.

Хрупкие пальцы порхали по лацканам пиджака, поправляли и без того идеальный узел галстука, который Дуняша сама же ему и повязала.

Вздохнув, Дуня запрокинула, наконец, голову, взглянула в его глаза. Будто в душу стрельнула этой своей грустью и тоской.