Проще сказать, куда меня еще не ранили…"
"– Очнулся? – голос знакомый и какой-то участливый, что ли. – Слава богу.
– Юрьич, как хочешь, больше никуда не полезу, хочешь, расстреливай! – узнал я правильно, этот голос я никогда ни с чьим другим не перепутаю.
– Даже и не собирался. Тем более, ты тут надолго. Тебя в этот раз еле вытащили.
– Где я?
– Под Калугой пока, ждали, когда очнешься, повезем в Москву. Судоплатов приказал тебя туда везти.
– Чего это он? Никак опять какую-нибудь хрень задумал…
– Человек просто переживает, кстати, не один он.
В Кремле тоже ждут.
– Ой не надо, – двигаться не мог, так хоть глаза закрыл.
– Я серьезно. Но об этом позже.
– А сейчас о чем?
– Так о тебе родном. Ты как, дорогу выдержишь? Отправим самолетом, чтобы побыстрее.
– Я рукой шевельнуть не могу, о чем вы вообще? – прошипел я. – Лучше бы сказали, что случилось, Олег жив?
– Жив. Даже цел. В отличие от тебя. Ты зачем под пулю прыгнул?
– Не знаю, показалось, что стреляют всерьез, – честно ответил я.
Хоть с Олежкой все в порядке, и то хорошо.
– Ты устал, я понимаю. Чуть не целый год среди врагов, у кого хочешь крыша поедет.
– Я вам еще в прошлый раз говорил, что надоело, а вы…
– Парень, а кто бы такое дело провернул, если бы не ты? – воскликнул Левитин.
– Да бросьте, – вновь хлопнул я глазами. – Дайте поспать, устал я…
Организм словно этого ждал и поддержал меня. В этот раз я просто спал, даже что-то снилось. Проснулся, и появились новые мысли. Что будет после того, как оклемаюсь? Опять война, опять в тыл врага… Сначала, в декабре сорок первого, казалось, что ничего нет лучше спецвойск.
На деле же было очень сложно, очень страшно и очень обидно. Обида была на всех: на руководство, на партизан, на немцев и больше всего на самого себя.
– Вы проснулись? – на этот раз голос был незнакомым и женским.
– Кажется… – выдохнул я. Боль, как осознал, что проснулся, вернулась дикая боль. – Только кажется, что лучше бы не проснулся вообще.
– Очень больно? – участливо поинтересовалась медсестра.
– Да, – просто ответил я и вновь провалился куда-то. Жжение, боль, раздирающие меня изнутри, сводили с ума. Что-то совсем хреново мне, уж не все ли…
Тряска. Трясёт серьезно, что это такое? Глаза открываться отказывались, губы присохли друг к другу, во рту и вовсе наждачная бумага. Пытаюсь вернуться, получается или нет, но приходит новое чувство. Холод, почти не ощущающийся, но все же холод где-то в районе лба. Дальше – больше.
