Мы-де из твоей избы сделаем избу-читальню и радио поставим.
— Никуда я из дому не пойду, — сказал Артемий. — И скотину не дам."
"— Никуда мы не пойдем, — внезапно поддержала его Люба. — Здесь все нами нажито, не украдено.
— Ладно, — ответили уполномоченные. — Тогда завтра придем. Подумайте хорошенько.
Артемий крестьянским своим чутьем обычно чуял опасность и не совался куда ни попадя или норовил стороной обойти; тут же изменил ему нюх. В шестом часу утра к Сокольниковым четыре подводы приехало, милиция с винтовками, сельсовет, уполномоченные с наганьями.
Ни слова не говоря, сначала Артемия схватили, связали и в сани посадили, потом Любу и под конец приволокли Никитку с Ящерем. Приставили охрану и стали на их глазах избу грабить, лошадей выводить, скотину — будто в дурном сне!
Народ собрался, из соседних деревень приехали, в том числе и родня — сестры с мужьями, брат Василисы, Иван Пивоваров, который обиделся, что Артемий так скоро сестру их забыл да на Любе женился, и теперь стоял в толпе, злорадствовал; ее тетка Настя, добрая женщина так плакала-заливалась, ну и прочие сватовья и кумовья.
Глядят, дивятся, жалеют, но никто не заступится, слова не скажет — всех страх одолел от показательного раскулачивания.
Когда же повели со двора жеребенка, Ящерь вскрикнул, соскочил с саней и к нему бросился, повис на шее и не дает. Стыдно стало Артемию перед сыновьями, родней и односельчанами, не хотел он с властью драться, но куда денешься? Люди-то ждут: дай он спуску — завтра и их грабить начнут, а они стоять будут, бессловестные, и самое дорогое отдадут.
Порвал он путы, одному милиционеру в ухо, второму по скуле, третьему просто в харю. Пробил дорогу, подбежал к своему найденному сыну.
— Я с тобой, сынок!
Взял его на руки и сеголетка обнял.
— Не дам! Это память о жене моей, Василисе! Все забирайте — жеребенка оставьте!
Сельсоветский подойти боится, издалека руками замахал.
— Краденый жеребенок! Не записанный в книге! У тебя кобыла уж четыре года, как не жеребилась! Где взял?
Сказать-то Артемию нечего, а у них все сосчитано!
Тут органы очухались, навалились, вырвали Ящеря, скрутили Артемия, теперь по рукам и ногам, прикладами тычут, швыркают кровяными носами:
— Срок получишь! На Соловки его!
У Любы же норов взыграл, характером вся в бабку Багаиху.
Оставила Никитку, стала хватать пригоршни снега и в уполномоченных швырять.
