Собаки, - их еще не всех успели перестрелять, - позабыв дневные страхи, лаяли на пожар. Только пьяные немцы в комнате через переднюю ничего не слышали и спали.
Пожар бушевал около двух часов, потом стал затихать. Дальние районы города, холмы, снова стали окутываться тьмою. Только отдельные последние вспышки пламени иногда вновь проявляли то округлость холма, то группу крыш, то темный конус террикона. Но небо над парком долго еще хранило то убывающий, то вновь усиливающийся багровый свет, и долго видны были здания районного исполкома и «бешеного барина» на холме.
Потом они тоже стали меркнуть, и пустырь перед окном все гуще заполнялся тьмою.
А Люся все сидела у окна, возбужденно глядя в сторону пожара, Елизавета Алексеевна и Володя тоже не спали."
"Вдруг Люсе показалось, будто кошка мелькнула по пустырю слева от окна, что-то зашуршало по фундаменту. Кто-то крался к окну. Люся инстинктивно отпрянула и хотела уже захлопнуть окно, но ее остановил чей-то шопот. Ее звали по имени:
- Люся… Люся… Она замерла.
- Не бойся, это я, Тюленин, - прошептал этот голос. И голова Сережки без кепки, с жесткими курчавыми волосами возникла вровень с подоконником. - У вас немцы стоят?
- Стоят, - прошептала Люся, испуганно и радостно глядя в смеющиеся и отчаянные глаза Сережки. - А у вас?
- У нас пока нет.
- Кто это? - похолодев от ужаса, спрашивала Елизавета Алексеевна.
Дальний отсвет пожара осветил лицо Сережки, и Елизавета Алексеевна и Володя узнали его.
- Володя где? - спрашивал Сережка, навалившись животом на подоконник.
- Я здесь.
- А еще кто остался?
- Толя Орлов. А больше не знаю, я никуда не выходил, у меня аппендицит.
- Витька Лукьянченко здесь и Любка Шевцова,- сказал Сережка. - И Степку Сафонова я видел, из школы Горького.
- Как ты забрел к нам? Ночью? - спрашивал Володя.
- Я пожар смотрел. Из парка. Потом стал шанхайчиками пробираться до дому, да увидел из балки, что у вас окно открыто.
- Что это горело?
- Трест.
- Ну-у?
- Там ихний штаб устроился.
В одних подштанниках выскакивали, - тихо засмеялся Сережка.
- Ты думаешь - поджог? - спросил Володя. Сережка помолчал, глаза его поблескивали в темноте, как у кошки.
- Да уж не само загорелось, - сказал он и снова тихо засмеялся. - Как жить думаешь? - вдруг спросил он Володю.
- А ты?
- Будто не знаешь.
- Вот и я так, - облегченно сказал «Володя. - Я так тебе рад. Ты знаешь, я так рад…
- Я тоже, - нехотя сказал Сережка: он терпеть не мог сердечных излияний.
