Семья Шульги не успела выехать, потому что немцы вторглись слишком внезапно, а семья дожидалась своего Костиевича, который в это время был в дальних станицах: сбивал гурты скота для угона на восток. И он так и не успел вывезти свою семью.
Семья у него была очень простая, как и он сам. Когда семьи работников эвакуировались на восток, семья Матвея Костиевича - жена и двое ребят: девочка-школьница и семилетний сын - не пожелала уехать, и сам Матвей Костиевич не настаивал на том, чтобы она уехала.
Когда он был еще молодым и партизанил в этих местах, его молодая жена была вместе с ним, и первый их сын, теперь командир Красной Армии, родился как раз в это время. И им, по старой памяти, казалось, что семьи в трудную пору жизни не должны разлучаться, а должны нести все тяготы вместе, - так они воспитывали и детей своих. Теперь Матвей Шульга чувствовал себя виноватым в том, что его семья осталась в руках немцев.
- Простите меня, - снова сказала жена Проценко, отнимая от лица руку, и сочувственно и виновато посмотрела на Костиевича.
Проценко долго и энергично крутил ручкой. «Газик» весь встряхивало, но мотор не заводился.
- Костиевич, залазь в машину, дай мени газу, - смущенно сказал Проценко.
Шульга «дал газу». Машина завелась.
- От скаженная! - Проценко смахнул тыльной стороной ладони пот со лба и швырнул ручку в ноги шоферского сиденья.
Они еще раз простились, крепко обняв и поцеловав друг друга.
- Прощайте, - сказала и жена Проценко. Она не улыбнулась, она сказала это как-то даже торжественно, и слезы выступили на ее глазах.
- Счастливо! - грустно сказал Шульга.
«Газик» рывками, будто уросливый конек, стреляя выхлопной трубой и пуская струйки грязновато-синеватого дыма, побежал по улице, потом наладился. Проценко еще высунул руку в окойцё и поболтал ею в последний раз на прощанье.
А Шульга остался один на улице, под жарким солнцем.
Он увидел нагруженную машину напротив через улицу, работника на ней и юношу, и девушку, прощавшихся возле машины, и некоторое время рассеянно смотрел на них.
- И понимаешь, входит этот Толя Орлов, - знаешь его? - глуховатым баском говорил Ваня Земнухов.
- Не знаю, он, наверно, из школы Ворошилова, - беззвучно отвечала Клава.
