За важностью не гонюсь и величанья не требую, а только какая уж я Лиза? Была Лиза, а теперь… - Она резко махнула рукой и замученно и виновато, и в то же время как-то очень женственно взглянула на Матвея Костиевича своими подпухшими светлыми глазами.
- Для меня ты всегда будешь Лиза, бо я уже сам старый, - улыбнулся Шульга, садясь на стул.
Она села напротив него.
- А коли я уже старый, извини, начну прямо с замечания тебе, - все с той же улыбкой, но очень серьезно продолжал Шульга. - На то, что я еду на восток и другие наши люди едут на восток, на то ты серчать не должна.
Сроку нам немец проклятый не отпустил. Когда-то ты вроде была своя жинка, значит, могу тебе сказать, что он, тот немец проклятый, ударил с Миллерова на Морозовскую - значит, целит на Сталинград; значит, вышел нам в глубокий тыл…
- А нам с этого разве легче? - с тоской сказала она. - Вы ж едете, а мы остаемся…
- Кто же в том виноват? - сказал он, помрачнев.- Мы, семьи, такие, как ваша, - сказал он, вспомнив свою семью, - с начала войны и доси вывозили на восток, и помощь давали, и транспорт.
Мало сказать семьи - мы тысячи, десятки тысяч рабочих людей вывезли на Урал, в Сибирь. Чего ж вы в свое время не ехали? - спросил Матвей Костиевич со все более возникавшим в нем горьким чувством.
Она молчала, и в том, как она сидела, неподвижно, прямо, точно прислушиваясь к тому, что происходило в другой комнате, через переднюю, чувствовалось, что она плохо слушает его.
И сам он невольно стал прислушиваться к тому, что происходит в той комнате.
Оттуда доносились только редкие тихие звуки голосов, и нельзя было понять, что там происходит.
Ваня Земнухов, при всей его настойчивости и хладнокровии, которые у товарищей его вошли даже в поговорку, так и не нашел подводы или места в машине для Володи Осьмухина и вернулся домой, где он застал истомившегося от ожидания Жору Арутюнянца. Отец тоже был уже дома, и по этому признаку Ваня понял, что Ковалевы уехали.
Жора Арутюнянц был сильно вытянувшийся в длину, но все же на полголовы ниже Земнухова, очень черный от природы да еще сильно загоревший семнадцатилетний юноша, с красивыми, в загнутых ресницах, армянскими черными глазами и полными губами. Он смахивал на негра.
Несмотря на разницу в годах, они сдружились за эти несколько дней: оба они были страстные книгочеи."
"Ваню Земнухова даже называли в школе профессором.
