И теперь, когда на пару сотен километров от Фронтира почти не осталось ни жив-камней, ни кресбулата, охотников наведаться туда, можно сказать, и не было.
Или все-таки были?
Я вновь взглянул на бумажку из конверта. Вздумай отец нарисовать на ней побольше опознавательных знаков, мне было бы куда проще разобраться, где именно в Тайге расположился здоровенный крест — точнее, то что им обозначалось. Место настолько важное, что рука, до этого сдержанно выводившая на самодельной карте линии и символы, дрогнула и в одном месте даже проткнула бумагу насковозь.
— Это папин кабинет.
Кто-нибудь на другом на моем месте, пожалуй, подпрыгнул бы от неожиданности. А я просто мысленно обругал себя за неосторожность. По пути сюда мне даже не пришло в голову закрыть за собой дверь, чтобы спрятаться от посторонних глаз — и, видимо, зря: Катя не только заметила и решила проследить, но и не поленилась подкрасться.
Может, специально хотела напугать — или просто подначивала, как обычно.
— Ты здесь не хозяин, — проговорила она.
"
"Медленно и размеренно, тоном, от которого Нева замерзла бы целиком — от Ладоги до громадного голубого пятна в левом верхнем углу карты с волнами и надписью «озеро Котлино». С самого приезда из Новгорода у меня не было возможности пообщаться с ее сиятельством врединой наедине — и, пожалуй, нас обоих это вполне устраивало. Но зайдя в отцовский кабинет без дяди я, видимо, в очередной раз покусился на святое.
— Ты здесь не хозяин, — повторила Катя. — Ты даже не Костров!
— Вообще-то уже Костров.
— Я улыбнулся и пожал плечами. — Или собираешься поспорить с государем?
Вздумай я огрызаться, девчонка, пожалуй, получила бы желаемое. А заодно и повод устроить скандал, чтобы потом жаловаться бабушке, дяде, Полине или еще Хаос знает кому. Но я, как и прежде, даже не подумал доставить ей такого удовольствия — и от этого Катя злилась еще сильнее.
— Какая разница? Здесь эти указы не стоят ничего. Ты нам всем чужой! — выпалила она. — А ходишь, будто этот дом твой!
— Мой. Точнее, наш.
— Я вернулся обратно за стол и без особой спешки убрал отцовское послание в ящик. — И если придется, я буду защищать его и вас всех. Так же, как это делал отец.
— Но ты — не он! — Катя сжала кулачки. — И никогда им не будешь!
Она наверняка хотела сказать что-то еще. Но не успела — на лестнице раздались шаги, и через несколько мгновений дверной проем загородила плечистая фигура. При желании дядя умел перемещаться почти неслышно, однако сейчас шумел — явно нарочно.
