Монашка и дракон

Стараясь ступать неслышно, я поправила свечу, убрала со стола, подкинула в жаровню щепок. Мое великолепное платье все так же нежно шуршало, и я подумала, что это странно — прислуживать дракону в обличие принцессы. Но в Гранд-Мелюз было много странностей. Кто знает — не войдет ли Виенн в историю этого замка, как очередная тайна?"

"— Постарайтесь уснуть, — посоветовала я, подходя к постели, чтобы пощупать лоб дракону. Он уже не был таким холодным, как после отравления, но я все равно укрыла дракона, подтыкая одеяло, чтобы было теплее.

— Жаль, раны, нанесенные предательством, не заживают так же быстро, как раны после ножа, — грустно усмехнулся он.

— У людей и от ножа заживают долго, — коротко ответила я.

— Это очень тяжело, когда предают самые близкие, — сказал дракон, внимательно наблюдая за мной.

Я села на краешек кровати и взяла его за руку, как взял он, когда мы были в зале, и сказала:

— Я вас понимаю, милорд.

— Откуда? — его рука перехватила мои пальцы, сжала, погладила, но я освободилась и снова сжала его руку между своих ладоней.

— Поверьте, я знаю об этом не понаслышке, — заверила я его. — Сама пережила предательство отца и брата.

— И поэтому оказалась в монастыре?

— Да, поэтому. А потом мать-настоятельница продала меня вам. Это тоже предательство. Но ничего, все оказалось неприятным, но не смертельным. И вы тоже это переживете.

— Они все меня ненавидели, прятали ненависть за маской преданности, — сказал он тихо, и я поняла, что это признание далось ему нелегко.

— Они всего лишь боялись, милорд.

— Может, ты и права, — согласился он задумчиво, а потом спросил: — Ты тоже меня ненавидишь, Виенн?

51. Любовь или верность

Я долго думала, прежде чем ответить. Я все еще держала дракона за руку, и чувствовала, как медленно и сильно бьется под его кожей кровь. Он ждал, и в алькове повисло тяжелое, почти тягостное молчание.

— Нет, милорд, — сказала я, наконец. — Теперь — нет.

— Но раньше — ненавидела? — выдохнул он.

— Раньше — да. Потому что считала вас, драконов, виновниками всех наших несчастий.

— А теперь?

Мне опять пришлось собраться с мыслями. Можно было отложить разговор на завтра, на потом, вообще не разговаривать об этом, но сегодняшняя ночь и в самом деле получилось ночью откровений, и я чувствовала, что не вправе промолчать, когда и так сказала слишком много.