Ким не знает, на кого он больше зол: на себя, что ведется на этого мальчугана, или на Юнги, который с каждой секундой все больше ломает ту картину, которую о нем составляет в своей голове альфа. Мысль бьет сильнее ожидаемого.
Намджун нагибается к Мину, больно кусает в шею, до синяков сжимает в руках его ягодицы и наслаждается отпечатками своих пальцев на белоснежной спине. Пытается выбить протест, пытается заставить омегу хоть на секунду высказать свое недовольство, но нет. Мин также лежит под ним, скребется о постель, удушливо постанывает в подушку и сам насаживается.
Намджун разворачивает Юнги лицом к себе, заставляет обвить ногами свой торс и снова трахает. Долго, агрессивно, вбивает парня в постель и до привкуса железа во рту целует. Омега не сопротивляется, не просит остановиться, не выражает свое недовольство — вообще ничего. И альфу это бесит. Он должен быть против такого с собой обращения, у него хоть чуточку должна быть гордость, но ее нет.
Намджун с силой притягивает Мина к себе, толкается непозволительно глубоко, вцепляется зубами в свою же метку и кончает.
Когда зубы Намджуна смыкаются на коже, Юнги едва ли не выворачивает всем полуживым нутром наизнанку. Осколочная боль искрящейся волной расходится по натянутым венам-жилам, оголяя каждый нерв и не успевающие подживать ожоги. Сплетенные, глубоко въевшиеся черные линии будто начинают шевелиться, они горят, вгрызаются в нежную плоть до самой кости, не то пытаясь прорости и вырваться, наконец, сквозь ломкие клетки наружу, не то, наоборот, затянуться вокруг каждого перетертого уголка внутренностей до самой души и стянуть вдоль хребта – не вздохнуть, не умереть.
Просто застрять где-то между, пока не в силах удержаться, Юнги распахивает огромные глаза, захлебывается в болезненной судороге, вцепившись Намджуну в плечи, пока безуспешно пытается раскрыть сжавшиеся перетертые легкие. Это кажется чересчур слишком. Даже сам Намджун замирает, когда зашкаливающий пульс простреливает под левой лопаткой и нестерпимо сводит позвоночник.
В глазах Юнги целый космос. На губах словно чувствуется кровь, перемешанная с вишней, но там ничего – Намджун облизывается, всматриваясь в чужие расширенные зрачки, но тонкая кожа горячая и сухая, теперь влажная лишь от его слюны. А внутри где-то искрит, и разлитая в чужих расширенных зрачках темнота бьет наотмашь, не позволяя отвернуться.
