Море Осколков

Настала долгая тишина, только под сапогами похрустывал снег. Наконец, девушка насупленно посмотрела на него и тут же отвернулась обратно.

На второй день они принялись шутить, чтобы поднять себе настроение.

— Ты опять начал зажимать наши припасы, Анкран! Куда жареного поросенка дел? — И все хохотали.

— Давайте наперегонки до Вульсгарда! Кто последний пройдет в ворота, того продадим, чтобы нам хватило на эль! — И все хихикали.

— Надеюсь, Шадикширрам, когда нас догонит, притащит с собой вина.

 — И никто не улыбнулся.

После того, как на рассвете — если можно было так назвать эту бесцветную мглу — третьего дня они выползли из своей жалкой как-бы-палатки, то все лишь недовольно бурчали.

— Не хочу, чтобы впереди меня шел этот старый растяпа, — скрежетал Ничто, после того как в третий раз наступил Ральфу на пятку.

— А мне не нравится, когда меч в руках полоумного маячит за моей спиной, — огрызался через плечо Ральф.

— А в спине тебе больше понравится?

— Сколько же вам лет, а до сих пор себя ведете как дети? — Ярви прибавил ходу и вклинился между ними.

 — Если мы перестанем помогать друг другу, всех нас убьет зима.

Впереди чуть слышно прошелестела Сумаэль:

— Скорее всего, она и так нас убьет.

Спорить Ярви не стал.

На четвертый день зимний туман накрыл белые земли подобно савану. Они шли молча. Лишь кто-нибудь неразборчиво буркнет, когда споткнется, да другой буркнет, когда поможет тому подняться, чтобы дальше идти в никуда.

Шесть безмолвных фигурок плелись посреди великой пустыни, в бескрайней, ледяной пустоте. Каждый под тяжким гнетом невольничьего ошейника и еще более тяжелой цепи продирался сквозь стужу собственных бед. У всех была своя боль, свой голод и страх.

Первое время Ярви не переставал думать о тех, кто утонул вместе с судном. Сколько их там погибло? Он вспоминал, как крошились доски, как море хлынуло в трюм.

И все для того, чтоб уцелеть самому? Видимо, ради этого рабы упирались изо всех сил, тянулись на цепях за последним глотком воздуха, прежде чем Матерь Море утащила их к себе, вниз, на дно.

Но ведь мать все время учила: волнуйся не о том, что сделано, а о том, что делать дальше.

Уже ничего не изменишь — и его терзания о былом, равно как и тревога о будущем, начали гаснуть, оставляя лишь подленькие воспоминания о еде.