Московский полет

Короче говоря, это было типичное русское вече, сходка, толковище во главе с застенчивым Поповым. Под эти пылкие речи – Боже, что тут говорили о Лигачеве! Чуть не в каждом выступлении из него делали отбивную котлету! – под эти пылкие речи я вспомнил заседание сената в американском конгрессе, вспомнил, как там говорят: «Сенатор Рокфеллер, вы использовали минуту шестнадцать секунд, будете продолжать?..» Или: «Сенатор Кеннеди, у вас восемь секунд для ответа…»

А здесь, в стране, где все рушится, где бастуют шахтеры Кузбасса, железнодорожники Азербайджана и русские строители в Эстонии, где каждый день льется кровь – то в Узбекистане, то на Кавказе, где Москву по ночам накачивают войсками, где со дня на день ожидается массовая бойня между бандами московских рэкетиров, где евреи получают письма о том, что ровно через две недели их будут резать, где люди открыто стоят на улицах с плакатами «Долой КГБ!» – здесь полное ощущение, что антикоммунистическая революция уже состоялась, власть КПСС свергнута.

И – речи, речи, речи, упоение свободой слова.

– Последнее выступление Лигачева не дает никакой надежды на решение вопроса. Потому что опять предлагается интенсивное вложение средств в государственную экономику… – гремело с трибуны.

«Господи, – думал я, – да ведь это Всероссийское учредительное собрание – первый русский парламент, который по приказу Ленина был нагло распущен 5 января 1918 года матросом, который подошел тогда к председателю собрания и сказал: «Караул устал. Ваше собрание закрывается!» Оно и закрылось тогда и возродилось теперь вот здесь, в Доме кино.

Надолго ли? Очередной матрос – из тех, кого привезли сегодня ночью в Москву на армейских платформах, – может войти сюда в любую минуту и сказать застенчивому Попову: «Караул устал!» И что они будут делать тогда – эти 393 самых левых и таких красноречивых народных депутата?»

Тут я увидел, что снизу по проходу, прыжками перескакивая через ступеньки, бежит наверх какой-то парень, его взгляд прикован к моей персоне.

«Так, – подумал я, – сейчас меня будут брать». Я сунул блокнот в карман, вспомнил нью-йоркского раввина Зальца, которому гэбисты поломали пальцы, и мысленно произнес: «Барух. Ата… Адонай… Элохэйну…» К сожалению, дальше я не знаю в этой молитве ни слова, к тому же этот парень, запыхавшись, уже остановился передо мной и почти выкрикнул:

– Вы – здесь?!! Вы?!!

В его голосе было больше восклицательных знаков, чем допускают правила стилистики.