Московский полет

Не потому, что спасителя России из меня не вышло, а потому, что подумал: если это и есть самые прогрессивные, левые, либеральные советские конгрессмены, то каковы же правые ортодоксы? Империя вот-вот развалится на части, а ему даже слово «империя» произнести страшно! В стране пахнет кровью с такой силой, что я этот запах учуял на американском континенте, а они собираются торговаться с народом по поводу стоимости заводов.

И вдруг… меня словно током ударило: черт возьми, а не потому ли все те два года, что я писал свой роман-предсказание, меня терзала по ночам черная кошка дурных предчувствий? Я писал о гражданской войне и крови…

– Извините, – остановил меня чей-то голос.

Я поднял глаза. Сорокалетний усатый мужчина – тот самый, который пялился на меня сначала в зале Дома кино, когда я встретил там Марину Князеву, а потом следил за мной в буфете, когда я ел бутерброд и запивал теплым абрикосовым соком, – стоял передо мной в гостиничном коридоре, загораживая дорогу.

– Разрешите представиться, – сказал он. – Моя фамилия Строев.

– Оч… оч… – начал я, мысленно ощущая холод стальных наручников на руках и понимая, что уж тут-то КГБ поймал меня с поличным: мало того, что я нелегально вернулся в Москву из Ленинграда, так еще и проник в гостиницу, где живут все депутаты советского парламента! – Очень приятно…

– По вашему лицу этого не скажешь, – улыбнулся усатый. – Но вы, наверно, не врубились. Я Олег Строев, бывший муж Лизы.

– О-о-о! – выдохнул я с таким облегчением, словно уже отсидел год в Лефортовской тюрьме и выпущен в обмен на какого-нибудь советского шпиона.

 – О… вы… вы, кажется, хоккеист?

– Был. Сто лет назад, – усмехнулся он. – Сейчас занимаюсь «деловыми играми». По заданию ельцинской группы мы просчитываем модели социальной реакции разных слоев населения на реформы экономики. Завтра с утра у нас заседание в Доме архитектора, приходите.

– Спасибо, я сегодня уезжаю в Ленинград.

– Жаль. А как там Лиза?

– Мы разошлись, – сказал я сухо.

– Я слышал. Но я имею в виду вообще? Как она? Она делает что-нибудь на сцене?

Я посмотрел ему в глаза.

Когда-то этот русский мужик любил мою жену. Я никогда не спрашивал у нее, почему они разошлись, но, помнится, она говорила, что он ничем не интересовался, кроме хоккея, и она ушла от него. Но вот он бросил свой хоккей, стал не то социологом, не то экономистом и – я вижу по его глазам – продолжает любить Лизу, как я свою Аню. Но что я могу сказать ему – моему двойнику?

– Нет, – говорю я. – Она не играет на сцене.