Московский полет

 – Я стал читать с книги: – «И был вечер, и было утро… День шестой… И совершены были небо, земля и все их воинство… И совершил Бог к седьмому дню творение Свое, которое сделал, и почил в день седьмой от всего творения, которое сделал. И благословил Бог день седьмой и освятил его…» – Дальше, как повелела инструкция, я взял бокал с вином и продолжил над вином: – «Благословен ты, Господин Боже наш, Царь вселенной, сотворивший виноградный плод… Барух ата, Адонай Элохэйну, мэлэх Хаолам, борей пери хагофен…» – Следующую часть молитвы нужно было читать над хлебом, но я вдруг отложил брошюру и сказал: – Нет, не могу! Я не слышу это внутри себя…

– А что ты хочешь слышать, папа? – спросила Хана.

– Не порть ребенку праздник, – негромко сказала Лиза.

Я взял брошюру и стал читать дальше:

– «Благословен Ты, Господин Боже наш, Царь вселенной, производящий хлеб из земли. Барух ата, Адонай Элохэйну, мэлэх Хаолам…»

Но я знал, что читаю это в последний раз.

Да, Лиза приготовила субботний ужин и даже надела косынку на голову, чтобы сыграть роль еврейской жены, хранительницы домашнего очага. Но я не мог участвовать в этом спектакле. Не мог, даже понимая, что с помощью этих суббот Лиза пытается склеить черепки нашей семейной жизни. Не мог, потому что с детства привык разговаривать со своим Богом тайно от всех, мысленно, пряча свою связь с Ним от школьных учителей, друзей и даже от родителей. Тот Бог, в которого я верил, был моим, личным и настолько интимным, что заговорить с ним вслух, да еще вот этими чужими словами, стало для меня абсолютно невозможно. Так же невозможно, как прилюдно заниматься любовью или писать книгу на глазах у всех.

Конечно, неизвестно, как долго хватило бы Лизы на то, чтобы играть роль еврейской жены. Но разве и моя немота в молитве не была признаком того, что я моральный калека? Такой же калека, как тот безногий русский инвалид на картине Максима в Нью-Йорке…

А теперь подумай, вдруг сказал я сам себе, если ты отверг Лизину попытку склеить семью, то, значит, не одна она виновата в вашем разводе! И вообще – отсюда, из России, как в перевернутом бинокле, все видится совсем не так, как в Массачуссетсе.

Да, Лиза уходила от тебя, потому что ты дни и ночи сидел за своей пишущей машинкой.