Московский Лес-4. Леса хватит на всех

Колдун поднял руку, в которой блеснуло лезвие изогнутого ножа, Пако сделал попытку втиснуться спиной в решётку, просочиться между прутьев – железо держало крепко. Тогда он заскулил – единственная форма выражения эмоций, которая ему ещё оставалась.

Решётчатый барьер загудел от сильного удара, что-то болезненно ткнуло Пако между лопаток. Налитые багровым огнём глаза бокора расширились, словно от изумления – он отшатнулся назад и что-то гортанно выкрикнул. Замершие возле двери негры-конвоиры кинулись на зов, а сам колдун смотрел на что-то, внезапно возникшее за спиной Пако – точнее, за решёткой, на которой он был распят.

Челюсть у бокора отвисла, сигара прилипла к нижней губе и свешивалась с неё толстым, дымящимся на кончике отростком."

"Лысый конвоир оскалился и вскинул дробовик. Но этого движения ему не суждено было закончить: позади взахлёб ударила автоматные очередь. Надсмотрщика отшвырнуло к стене - грудь его расцветилась красно-чёрными пятнами, из которых толчками выплёскивалась кровь. Комната наполнилась визгом рикошетов, пороховой гарью – пули, выпущенные невидимыми стрелками, в клочья рвали чёрные тела, отшвыривали к стене, вышибали на облезлой штукатурке цепочки пулевых отметин.

И вдруг всё закончилось, только низко звенело в ушах и стекала со лба горячая струйка – Пако не заметил, что именно царапнуло ему кожу, острый бетонный осколок или срикошетившая от решётки пуля. Он, помертвев от страха и непонятности происходящего, не мог оторвать взгляда от тел, ещё дёргавшихся в больших лаково-красных лужах расплывающихся из-под них по голому кафельному полу.

«…спасение? Но… кто? Уж точно не «Гаучос…»

Он вывернул шею в попытке рассмотреть, что творится позади. И не успел - раз, два, три тяжко грохнуло железо, удары болезненно отдались во всём его избитом теле. Решётка содрогнулась, покосилась – на миг он испугался, что она сейчас рухнет, припечатывая его к полу – и замерла. За спиной зазвучали отрывистые, грубые фразы на незнакомом языке, их заглушил протяжный скрип насквозь проржавевших петель, на которых проворачивалась решётчатая дверь.

Снова раздались чужие фразы, и Пако, к своему удивлению, узнал язык – на таком говорили, вернее, ругались потомки русских эмигрантов, с которыми ему не раз приходилось встречаться на родине, в Аргентине, задолго до отъезда в Североамериканские Штаты. Ржавый скрип повторился, и в поле зрения юноши возникла женщина – смуглая, похожая на латиноамериканку, она была одета в полувоенный хаки.