Москвичи и черкесы

Сделайте милость, Александр Петрович, узнайте, как кордонный начальник представит об этом деле?

– Стоит ли того! Пускай пишут, что хотят.

– Убедительно прошу вас, сделайте эту милость! Ведь захотите – все узнаете.

– Пожалуй, постараюсь.

Никого не было в комнате Пустогородова, когда вошел печально отец Иов. Несколько раз уже приходил он к приятелю, но тот все еще спал. Старец крепко пожал руку Александру и сказал:

– Я пришел к вам на всю ночь; все заснут, некому будет о вас побеспокоиться.

– Как некому? – воскликнул из-за двери кабардинец, – а я!

– Благодарю вас, Пшемаф! – отвечал Александр.

– Ничуть не устал! Я выспался верхом, едучи обратно из аула, и даже видел чудесный сон.

– Хорошо! Однако ступайте-ка домой, завтра же милости просим опять ко мне.

– Ну так прощайте! – сказал Пшемаф и вышел с Николашей.

Александр Петрович кликнул слугу и спросил, много ли должны в лавку. На ответ «более двухсот рублей» он приказал забрать еще нужной провизии рублей на сто и на следующий день велеть лавочнику явиться к нему.

– Славно надую армянина, – сказал, улыбаясь, Александр священнику, – он будет думать, что я зову его получить деньги, а я отопрусь от долга.

– Возьмите у меня денег, если вам нужно, – возразил священник, – между нами, кажется, расчетов не бывало.

– Благодарю вас, я не нуждаюсь в деньгах – это дело совсем другого рода.

Свет огня беспокоил раненого. Он просил позволения у отца Иова поставить ночник вместо свечей.

Когда тело слабеет, обыкновенно упадает и дух – это случилось и с Александром, душа которого была закалена опытом. Жар, всегдашний сопутник ран, томил его; тусклое освещение комнаты, оставляя предметы в полумраке, – все вместе ввергло больного в уныние.

– Вот, Иов Семеныч! – сказал он, тяжело вздыхая, – желал я быть ранен, воображал, что острые страдания заставят меня наконец, так сказать, ощутить жизнь, пробудят к чувству хотя чисто физическому.

– Бог с вами, Александр Петрович! Что за малодушие? Впервые я вижу вас в таком виде! Ужели вы таили в себе безнадежность?

– К чему показывать ее? В чьей душе отзовется она? Кому какая надобность знать о ней? Разве для того только, чтобы подарить меня притворным сожалением? Но я предпочту ненависть даже искренней жалости.