Москвичи и черкесы

Еще несколько дней – и несчастная будет в объятиях другого! Мысль удушливая не только для пылкого азиатца, но и для европейца, у которого кроме любви есть тысяча предметов для развлечения – и тщеславие, и властолюбие, и чинолюбие, и наградолюбие, и рублелюбие.

Все это предметы, которые сосредоточивают его помышления, действия, усилия. Однако и это холодное существо, если полюбит истинно, горячо, то содрогается при мысли, что другой будет обладать предметом его любви. Можно вообразить себе поэтому, какие чувства терзали грудь влюбленного черкеса, когда в нем родилось опасение, что Кулле достанется в удел другому! Черкес иного развлечения, иных страстей, кроме любви, не знает.

Он выше всего ставит силу физическую, искусство владеть скакуном и бранным оружием. Достигнув этого, он никого не считает выше себя и думает, что он непобедим один на один. В обыкновенных случаях жизни он не ощущает личной вражды, кроме той, которая возбуждена ревностью. Даже к ужасной, кровавой мести он побуждается из слепого, фанатического последования обычаям и мнениям народным, к чему еще более подстрекают его старики. Понятно, до какой степени воспламеняется в нем любовь, нередко усиливаемая ревностью, ужасною, палящею страстью, ничем не одолимою, кроме престарелой дряхлости, гнусного честолюбия или непростительной корысти, и то в странах, где лоск образования полирует страсти.

Пшемаф готов был согласиться на чрезмерные требования Али-Карсиса, но, не имея необходимой суммы, думал о том, каким образом склонить разбойника к согласию получить уплату по частям.

Мустафа вывел, однако, его из недоумения, начав выговаривать разбойнику за непомерные желания.

– Ну хорошо, Мустафа, – возразил Али-Карсис, – положи сам цену, которую мне просить. Ведь с тобою спорить нельзя, завтра могу быть ранен, и шлю за тобой, ты скажешь: он не хотел уважить моей просьбы, я не обязан исполнять его требований, – и мне придется умереть хуже собаки. Однако, назначая цену, не забудь, что дело трудное.

Если удастся увезти Кулле – будет непременно сильная погоня и еще могут ее отбить. Я знаю, что из товарищей мало найдется охотников помочь мне: добычи никакой не предстоит, а дело-то завяжется горячее. Пожалуй, еще перебьют, да лошадей поранят; а там посмотришь, нужно ехать на добычу – кому не на чем, кому нельзя от ран.

Ты знаешь, Мустафа, как опасно не только убить, но даже ранить владетельного князя.