Ох, не к добру вспомнилась мне эта история. Киприянов лежал передо мной на кушетке в стиле арт-деко, шарил по мне узкими глазками. Если бы узнал, о чем я думаю, я бы и копейки не дала за свою жизнь. Хотя, смотря что ему надо, Крысаку.
Киприянов был болен. Лицо у него было коричневое, как сухой осенний лист, и тело горело, как в пламени. Тьма обратилась в болезнь и достала его изнутри, жарила без огня. Я чувствовала его боль. И все. Совершенно нечитаемый человек. Как странно. Словно я на какое-то время лишилась незаметного, но такого привычного бокового зрения.
Полноватая светловолосая женщина в зеленом медицинском халате и с усталым озабоченным лицом настраивала капельницу у левого бока больного. Она бросила на меня недовольный взгляд. Как же, я смела побеспокоить ее пациента. Интересно, сколько он ей платит за этот неравнодушный взгляд и гримасы сострадания? А она знает, что он убийца?
Киприянов заметил, куда я смотрю, и кинул медсестре через плечо:
— Выйди.
Та состроила очередную мину, но спорить не стала.
Киприянов не тот человек, чтобы с ним спорить.
— Сеня.
Скат, не помешкав ни секунды, скользнул к двери, встал там с каменным лицом. Комната была длинная и узкая, голос Крысака гас в тесных пространствах между громоздкой мебелью (ампир, барокко), оседал на стенах, обитых итальянской шелкографией, тонул в обивке. Роскошь. Эклектика. Безвкусица.
— Не такой я тебя представлял.
— Меня?
Уж совсем молчать я не могла. Люди не молчат, когда их насильно сажают в машину с затемненными стеклами и увозят к черту на кулички.
Люди боятся, они говорят, потому что им страшно. Они чувствуют себя беспомощными, крошечными. Начинают понимать, как легко можно потерять достоинство и жизнь.
— Кто-нибудь объяснит мне, что здесь происходит? Почему я здесь? Вы кто?
— А разве тебе не сказали? — Киприянов разочарованно поцокал языком.
— Нет! По какому праву?!
Я подпустила в голос истеричных ноток. А руки у меня и вправду немного тряслись. От напряжения. Поправила очки на носу, неуверенным, нервным движением.
Одни люди в очках кажутся более слабыми, домашними, другие приобретают шарм, третьи ставят преграду между собой и окружающим миром. В моем нынешнем облике очки – небольшая деталь, добавляющая «образу» ущербности и некрасивости. В них я просто классическая старая дева."
"Скотина, даже сесть мне не предложил. А я не могу сесть сама. Я испуганная тетка, библиотекарь в областном центре. Испуганные тетки не садятся без приглашения в домах с лепниной и каминами.
