)"
"В десять вечера мы миновали последний пограничный пост. Об этом нетрудно было догадаться по лаю собак да ярко освещенным окнам небольшого домика. Антонио ловко обошел и это препятствие. Шли всю ночь без всякой предосторожности. Дорога была неширокой. Скорее, это уже тропа чуть более полуметра в ширину, но чувствовалось, что ею пользовались вовсю, поскольку на ней не росло ни травинки. Тропа вела по краю буша на высоте двух метров над берегом моря. Повсюду виднелись следы от копыт лошадей и ослов. Антонио присел на широкий корень и жестом пригласил меня сесть рядом.
Солнце здорово припекало. По моим часам было одиннадцать утра. Но, по всей вероятности, наступил уже полдень, поскольку воткнутый в землю прут не отбрасывал тени. Я перевел стрелки часов на двенадцать. Антонио высыпал из мешочка все листья коки. Их оказалось семь. Мне он протянул четыре, себе оставил три. Я отошел немного в буш и вернулся со ста пятьюдесятью долларами Тринидада и шестьюдесятью флоринами и предложил эти деньги Антонио.
Он посмотрел на меня совершенно обалдело. Потрогал деньги. На вид как новенькие и сухие. Это его еще больше поразило – ведь он ни разу не видел, чтобы я их сушил. Деньги он взял и поблагодарил. Долго стоял, задумавшись и держа деньги в руке. Затем отделил от них шесть купюр по пять флоринов, то есть тридцать флоринов, а остальные вернул мне. Я было принялся уговаривать его взять деньги, но он наотрез отказался. В этот момент он, кажется, переменил свой план действий. По нашему уговору, мы должны были здесь разойтись, но теперь было похоже, что Антонио решил идти со мной еще один день.
Если я его правильно понял, после этого он должен был возвращаться. Так и есть. Проглотив по несколько яичных желтков, мы закурили сигару. Но перед этим с полчаса били камнем о камень, чтобы высечь искры и поджечь небольшой пучок сухого мха. Прикурив от него, мы снова отправились в путь.
Через три часа тропа, прежде извилистая, пошла прямо, и в конце ее показался всадник. На нем огромная соломенная шляпа, высокие сапоги, вместо брюк короткие кожаные шорты, зеленая рубашка и выцветшая куртка, тоже зеленая.
У него прекрасная винтовка и большущий револьвер, болтавшийся на поясе.
– Caramba! Antonio, nijo mío! (Антонио, сынок.)
Антонио узнал всадника еще издали, но не подавал вида и мне не сказал ни слова. Но я это все-таки почувствовал. Мощный краснорожий детина лет сорока слез с лошади. Они поравнялись и обеими руками крепко похлопали друг друга по плечам.
