Может быть, он?

Но, видимо, сегодня был именно такой день.

Мир пробежался по дому. По саду. Спустился в подвал. Проверил винный погреб. Сходил к бассейну.

Чёрт! Он словно был не в собственном доме, а на какой-то чужой вечеринке, где никого не знал.

— Мам! — крикнул он в отчаянии, снова вернувшись в гостиную. — Мама! Мам!

Мажордом прижал палец к губам, призывая к тишине, и показал на крышу:

— Они там.

— Они?

— Ваша мать и ваша девушка, — профессионально вежливо склонился мужчина в ливрее.

— А отец?

— Кажется, они с вашей мамой повздорили, потом он уехал, а она принесла из подвала вино, и они с вашей девушкой поднялись, — снова показал он пальцем в небо.

Чёрт! Раз в ход пошло́ коллекционное вино, всё даже хуже, чем Мир предполагал.

— Да чтоб всех этих строителей… — чертыхался он, поднимаясь по узкой неудобной лестнице на крышу.

И едва высунул голову, когда услышал мамин голос, эхом звучавший в застеклённом куполе солярия, обычно открытом летом в хорошую погоду, как сейчас.

Чернильное небо.

Мерцающие звёзды. Сияющая среди облаков луна. Удивительно, какой яркой она бывает — света хватало, чтобы Мир видел всё на тёмной крыше как на ладони.

— Уже и любви нет, да особо, наверно, никогда и не было, — вздохнула его мать. — Всё, что нас связывало — это общая боль, общие дети, потом только сын. А всё равно что-то ему до сих пор доказываешь, доказываешь и доказываешь. Что я не хуже. Что тоже чего-то стою. Я, а не только его компания. А он прёт вперёд, как танк, и не оглядывается.

И всё-то у него получается, неважно плюют ему в спину или кричат «Браво!». Он — Сарматов, он — «Экос», он — глыба. А я… только женщина, что родила ему сына.

— Разве этого мало? — голос Крис звучал тепло, сочувственно, понимающе. — Разве, если бы хотел, он не завёл себе ещё детей? От других женщин.

— Дело не во мне, — покачала головой мама. — После всего, через что мы прошли, детей он больше не хотел.

Мир так и остался стоять на лестнице. Со своего места ему было видно два пляжных кресла, на которых устроились мама и Крис.

Между креслами — стол с бутылками. Две руки с бокалами. Две головы на удобных подголовниках: светлая и тёмная. Два красивых женских профиля в свете луны.

Мамина голова качнулась:

— Я плохая мать.

— Ирина Владими…

— Не спорь, Кристина, — возразила она. — Я не знаю, как это у меня получается: нежно отчаянно любить своего ребёнка и вести себя так, как веду себя я. Такой ущербной, видимо, родилась.