Можно я побуду счастливой?

Помню, как возвращалась домой, чувствуя себя умудренной, много чего повидавшей и испытавшей женщиной. О-хо-хо! Наивная девочка – все испытания были еще впереди! Как славно, что я об этом не знала!

Писали мы друг другу действительно часто, еженедельно. Я заканчивала девятый класс, а он – последний, десятый, признавались друг другу в любви, которой, казалось, не будет конца. Тогда я и начала писать стихи. К концу учебного года все это как-то чуть отошло, мысли были заняты другим – поступлением в вуз. Начались занятия с репетиторами, гонка за аттестатом.

Писала я своему мальчику реже. Он, кажется, тоже – помню не очень. Но дал знать, когда сбылась его мечта – он поступил в мореходку во Владивостоке. «Владике» – как он писал.

А мне это было уже не так интересно.

А потом наша переписка и вовсе оборвалась. Но я была уже так далека от того жаркого лета, от песен под гитару, от клятв, поцелуев в душистом и колком стогу, шумного зала аэропорта и наивных печалей.

Студенчество захватило, закрутило и завихрило. Новые люди, новые истории.

Веселая, беспечная студенческая жизнь – вспоминается только хорошее, да.

Мы, дети из интеллигентных московских семей, были отчасти снобами – читали запрещенные книги, любили неофициальную поэзию, пели бардовские песни, бегали в театры, ездили в полуразрушенные клубы на окраине Москвы. Помню такой старый и ветхий клуб в каком-то запущенном парке на Преображенке, ездили туда смотреть «Осень» Андрея Смирнова. И были поражены в самое сердце, увидев любовь, совсем не похожую на советские отношения мужчины и женщины.

Слушали «Битлз» и «Лед зеппелин», пили горький кофе в кафе «Адриатика» – моднее и круче ничего не было. Копили на настоящие джинсы, и дешевый кассетник был нашей мечтой.

Мы были ироничны и даже циничны, но это, скорее всего, было напускным. Мы оставались в душе романтиками, слушая Окуджаву, Визбора, Галича, читая Маркеса и Кортасара, Аксенова и Фолкнера. Бегали на Грузинку в секцию графиков, чтобы посмотреть работы Кандаурова, Рабина, Калинина, Плавинского – огромное вольнодумство, прорыв по тем временам.

Завороженно слушали, как поет Высоцкий.

Мы были начитанными, в меру образованными, смело судили и горячо спорили. Самые смелые из нас хотели эмигрировать. Многим это удалось, и жизнь там у многих сложилась. Позже все поняли – дело не в месте. Точнее – не только в месте. Дело еще и в тебе самом.

Мы хотели жить как-то по-другому, но не очень представляли себе – как.

Мы не были диссидентами – ни мы, ни наши родители.