Можно тебя навсегда

Сапоги, заправленная в штаны фланелевая рубашка, головной убор, за ухом химический карандаш с размусоленным грифелем, синие следы на ушной раковине.

– По поводу фуража, – пояснил визит вошедший. – Говорил, к полудню привезут, так нету. Изменилось что? Я архаровцев распущу по домам? Оплата почасовая, а за что платить? Ноги тянуть они и в огороде у мамки с папкой могут.

На временную работу приглашали местных из желающих зашабашить по-быстрому. Всем удобно, никто не в накладе. В этот раз на зов подскочили четыре рослых, здоровых парня семнадцати лет.

В селе на каникулах оплачиваемой работы для них не нашлось, хотя бесплатного труда на благо родительских семей всем хватало с избытком.

– Выясню, – коротко кивнул Богдан. – А чего не позвонил? – усмехнулся, глядя на старшего конюха. Понятно почему. На юбилей Степану Матвеевичу дети подарили телефон. Старенький кнопочный аппарат сменил смартфон. «Компутер, стало быть» – словами Матвеевича.

– Ну тебя, от греха! – в сердцах махнул рукой конюх. – Тычешь, тычешь кнопки, а они лётают, как мухи по крупу коня.

– Легче ногами дойти, чем… – дальше Матвеевич витиевато выругался, чертыхнулся с обещанием выбросить воплощение зла в своём кармане или отдать жене, та с внуками общается, в одноклассники какие-то подписалась, делать ей нечего.

– Подожди здесь, – Богдан показал взглядом на диван, стоявший вдоль стены в кабинете. – Мне идти ногами не хочется.

Степан Матвеевич скептически покосился на натуральную кожу, кинул взгляд на свои сапоги, рабочие штаны, и остался стоять на месте.

Старой закалки человек. Такой на заправленную кровать в уличной одежде не присядет, для этого стул существует, на диван в директорском кабинете в рабочей одежде и подавно.

– Матвеевич, когда это я «в прошлом годе по весне» в Москву ездил? – спросил Богдан, когда вопрос с фуражом был решён, а старший конюх поспешил к «архаровцам», сообщить, что работа сегодня будет.

– Запамятовал, – пожал плечами Степан Матвеевич. – Никто не помнит, Палыч, и не вспомнит.

Только в Москву ты точно ездил, а что там было – не моего ума дело. Я пойду?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Иди, – усмехнулся Богдан житейской смекалке старика.

Если Богдан «в прошлом годе по весне» в Москве с Крош встречался, то Тёмыч – его сын. Прислушался к ощущениям. Конечно, пацана он своим сыном не чувствовал – не двадцать лет, способность к самообману поистрепалась с течением лет.