Мраморный рай

— Ты слышишь? — спросил часовой у центрального шлюза напарника, вертя головой и хмурясь. — Звук какой-то… Странный.

— Нет! Что я, не знаю, как воет метель?

— Отстань, а? Дай отдохнуть. Мне завтра на уборку уровня, а я, мне кажется, прихворнул…

Источник звука — монотонного, низкого, густого гудения — был где-то совсем рядом. Часовой вглядывался в темноту, но ничего не видел. Один раз ему показалось, что над самой головой пронеслось что-то большое и темное, похожее на шмеля. Но откуда здесь взяться шмелям?

— Ай, черт!!! — заорал он, почувствовав жгучую боль в правой руке выше локтя.

— Ты что? — напарник мгновенно вскочил со своего ящика и бросился к нему.

— Укусила какая-то гадина… Ай!!! — теперь уже огнем вспыхнула нога. — Убери ее скорее!!!

— Да не вижу я ниче… — напарник поднес керосиновую лампу ближе, и в этот момент большая мохнатая тварь, лязгнув жвалами, кинулась ему в лицо.

Так и не зашел, подумал Петр Савельевич, засыпая. А ведь наверняка есть, чем поделиться.

Это ничего, завтра обязательно встретимся, а уж потом попрошу Валентина взяться за этого новичка всерьез…

Ему приснился прекрасный, светлый сон-воспоминание.

Мальчику Пете двенадцать лет, он живет с родителями в Москве, в тихом районе недалеко от парка Сокольники. Лето, он на каникулах и один дома — папа и мама на работе. Многие его сверстники, приятели разъехались по пионерским лагерям, подмосковным домам отдыха с родителями, кто-то — по приморским курортам.

Петя, посмотрев мультики по черно-белому телевизору, идет в комнату отца — слушать музыку. В углу у балконной двери на лакированном деревянном столике с красивой, витой ножкой стоит отцова гордость — студийный бобинный моно-магнитофон «Тембр», большой и непреподъемный, «гроб с музыкой», как называла его бабушка, когда была жива. Записи для него отец покупал, или переписывал на бобины «Свема» и «Тасма» у друзей. Это были Окуджава, Высоцкий, Северный, Ножкин, Эдуард Хиль, для мамы — Пугачева и Ротару.

На записи отец уезжал в выходной день утром, а возвращался под вечер «тепленький», но с полной сумкой магнитофонных катушек. «Назаписывался? — ворчала мама. — Иди ложись…» С десяти лет Пете отец разрешал самостоятельно включать музыку, и мальчик, иногда прогуливая школу, часами мог слушать Галича, Северного и Окуджаву.

У отца были и секретные записи, спрятанные в диване и завернутые в плотный пакет.