"
"Микеланджело уже почти успокоился после проповеди, как вдруг ему принесли письмо от Лионардо: брат просил его прийти в Сан Марко к вечерне. Монастырь был прекрасен и в сумерки: всюду заново подстриженная зеленая трава, изгороди из цветущих кустов, жасмин и крупные подсолнухи в тени арок, тишина и полная отрешенность от всего мира.
Лионардо показался брату таким же изнуренным и ужасающе бледным, как и Савонарола.
— Семейство беспокоится за твое здоровье.
Лионардо еще глубже втянул голову в капюшон.
— Мое семейство — это семейство Господа Бога.
— Не будь ханжой, Лионардо.
Когда брат заговорил снова, Микеланджело почувствовал в его тоне какую-то теплоту.
— Я позвал тебя потому, что ты не заражен злом. Дворец не развратил тебя. Даже находясь среди Содома и Гоморры, ты не пустился в распутство, а жил как отшельник.
— Откуда ты это знаешь? — удивился Микеланджело.
— Мы знаем все, что происходит во Флоренции. — Лионардо сделал шаг вперед и поднял свои костлявые руки. — Фра Савонароле было видение.
Все Медичи, весь их дворец, все бесстыдные, безбожные произведения искусства, какие только есть в этом дворце, — все должно быть уничтожено. Никому из семейства Медичи не избегнуть смерти, но ты можешь спастись, ибо душа твоя еще не погибла. Раскайся и покинь их, пока не поздно.
— Я слушал проповедь Савонаролы — он нападал на духовенство, но Лоренцо он не трогал.
— Будет прочитано еще девятнадцать проповедей, начиная с праздника Всех Святых и кончая днем Епифания. И тогда Флоренция и дворец Медичи запылают в пламени.
Они стояли рядом друг с другом в душном проходе бокового придела. Микеланджело был так поражен словами брата, что не мог ничего ответить.
— Так ты хочешь спастись? — допрашивал его Лионардо.
— У нас с тобой совсем разные взгляды. Люди не могут быть одинаковы.
— Могут. Мир должен быть, как этот монастырь: здесь спасутся все души.
— Если моя душа спасется, то только благодаря скульптуре. Это моя вера, мое призвание. Ты говоришь, что я живу отшельником. А знаешь ли ты, что я живу отшельником из-за моей работы? Так разве может моя работа быть каким-то злом или грехом? И разве не сам Господь Бог определил мою участь, с тем чтобы мы оба — и ты и я — служили ему с равным рвением?
Лионардо впился своими горящими глазами в глаза Микеланджело.
Затем он шагнул в сторону, отворил боковую дверь и стал подниматься вверх но лестнице.
«Пошел, наверное, в келью, расписанную кистью фра Анжелико», — с горечью сказал себе Микеланджело.
