Мультяшка

Целестина, прямая, высохшая за несколько дней ещё больше, с выпирающими даже сквозь дорогой мех костлявыми плечами, стояла, не шелохнувшись, будто даже не моргая. Рядом с ней стояла Мирослава, такая же прямая, до сих пор молчавшая, не обронившая ни единой слезинки.

Максим Аркадьевич кивнул рабочим, гроб с телом покойного начали опускать в землю, в полной тишине, под пронизывающий ветер и сырой снег, летевший в лица собравшимся. Траурные речи произнесены, последний долг отдан, все замёрзли, торопились укрыться в комфортных салонах машин и отправиться на поминальную трапезу.

Сильвестр Прохорович не терпел громких речей и напыщенных церемоний, он был атеистом до последнего вздоха, но уходил из этого мира под лицемерные речи о скорби и после отпевания в храме. Протокол должен быть соблюдён, на этом настаивала Целестина, в какой-то момент сказав, что «он поймёт», - именно так, словно о живом. Максим промолчал и организовал всё так, как требуется живым, мёртвому всё равно.

Мира оставалась на морозном ветру до последнего. Целестину увёл Игнат, держа под руку, та шла, покачиваясь, но спину продолжала держать прямо. Максим посмотрел вслед удаляющейся паре и взял Миру за руку. Ледяные пальцы обожгли руку, посмотрел в лицо, особенно в глаза - ни слезинки.

- Пойдём, - прошептал, - Мультяшка.

Мира качнула головой в знак отказа и двинулась по аллее вбок, остановилась у одинаковых надгробий и застыла. Максима пробил озноб, он подошёл следом за Мирой и стал читать имена и даты.

Дом был полон соболезнующих, практически те же лица, что и на свадьбе пару месяцев назад, тот же пантеон небожителей и их окружение. Они по очереди подходили к Целестине, говорили заученные слова, а потом к Максиму. К нему - еле сдерживаясь, чтобы не начать обсуждать возможное взаимовыгодное сотрудничество. О том, что именно Максим наследник всего состояния Сильвестра, не было известно доподлинно, завещание ещё не было озвучено, Максим Аркадьевич не вступил в права, но новости уже облетели прессу, деловой мир, сплетни полусвета.

Король умер, да здравствует король!

На Мирославу смотрели с сочувствием, вот только сочувствие это вряд ли касалось смерти деда, скорее - потери его капиталов. По инерции, пока ещё не было достоверной информации, бывшей наследнице оказывали причитающиеся ей знаки уважения.