Однако если отбросить моряка, то каково будет мое положение? Когда Тренту все это станет известно, я займу первое место в его списке подозреваемых.
Я думала так же, но решила подбодрить его:
— Не глупи, Стив. С какой стати он будет подозревать тебя? Ведь нет никакого мотива. Послушай, Стив, а почему бы тебе не отправиться прямо к нему и не объяснить, что заставило тебя уехать вчера вечером из «Эмбер-клуба»? Эго было бы куда убедительнее.
— Нет, Ли, этого я не могу ему сказать.
— И мне не скажешь?
— Не скажу даже тебе.
— Тогда я хочу знать, Стив, почему ты вчера просил меня никому не говорить о твоем телефонном разговоре? Ты с кем-то разговаривал вчера вечером. Скажи мне, связаны ли твой отъезд и разговор по телефону?
Он подумал и ответил:
— Это не имеет прямой связи с убийством Грейс.
Впервые он достал портсигар и зажигалку, которую я подарила ему ко дню рождения. Хотя Пенелопа запретила курить студентам в кампусе, я тоже закурила, и это помогло.
— Я хочу сообщить тебе еще кое-что, Ли.
Совершенно случайно вчера ночью я подслушал странный разговор. Вообще, это не мое дело, и, конечно, я не собираюсь его ни с кем обсуждать, если ты не сочтешь это необходимым. Случилось это после того, как я расстался с Г рейс и доставил два ее письма:
Сначала я сунул письмо для Джерри под входную дверь больницы, а оттуда поехал к дому Хаднаттов. Подойдя к парадному портику, я услышал в холле голоса. Естественно, мне не хотелось, чтобы меня увидели в столь поздний час, поэтому я живо нырнул за ближайшие кусты.
Отворилась дверь, и на крыльцо вышли двое. Я не мог выйти из укрытия, потому что они бы меня заметили. Это были Хаднатт и Мерсия Перриш.
Поперхнувшись, он торопливо добавил:
— Я не хочу, чтобы ты считала меня сплетником, но как ты думаешь: не роман ли у Мерсии с Хаднаттом?
— Исключено! — возмутилась я, но тут же вспомнила, как страстно Мерсия молила меня помочь Роберту.
— Я не любитель сплетен, я спросил тебя об этом только потому, что подслушал их странный разговор.
Они стояли рядом меньше чем в метре от меня. Мне хорошо было видно лицо Хаднатта в свете, падавшем из холла. Оно было бледным, как у покойника. Потом он сказал:
— Мы должны ей рассказать, Мерсия. Погибла моя работа, погибло все.
Но Мерсия возразила:
— Сейчас ей нельзя ничего говорить, Роберт. Зачем такая бессмысленная жестокость? Поверь, мне лучше знать.
Хаднатт как-то растерянно рассмеялся и пробормотал:"
"— Не удивительно, если я решусь на убийство.
