– Все равняюсь на вас, пытаюсь брать пример, да не получается никак…
– Сашка, ну почему мы все время тебя должны ждать?
В отличие от неряшливо одетого Бернштейна, Граф выглядел безупречно, полностью оправдывая свое прозвище. Ухоженный сусальный брюнет лет тридцати, с небольшой аккуратной бородкой, придававшей ему иконописный вид. Богатый халат из темно-вишневого бархата открывал тщательно отглаженную, кипенно-белую рубашку с тщательно завязанным бордовым галстуком, из-под слегка подвернутых рукавов выглядывали накрахмаленные манжеты с рубиновыми запонками.
Зауженные кремовые брюки с широкими обшлагами и острыми «стрелками» ниспадали на зеркально блестящие черные туфли. Ни одна из перечисленных вещей не имела отношения к легкой промышленности Советского Союза и не продавалась даже в московских комиссионках.
– Ничего, Феликс, не умрете, – раздраженно буркнул Александр Исаакович, и это раздражение было вызвано не столько недовольством хозяина, сколько его внешним видом.
– А кое-кто и умрет! Я тут такие вещи узнал…
– Не гони волну, Сашка! – поморщился хозяин и провел ладонью по длинным волосам цвета воронова крыла, вроде бы небрежно спадающим по обе стороны лица. На самом деле эта небрежность была изобретательно продумана и добивалась специальной стрижкой и тщательной укладкой.
Бернштейн обратил внимание на ухоженные руки и отполированные ногти.
– А ты, я смотрю, выводов не делаешь… Парикмахер домой по-прежнему приходит, маникюрша… Не боишься? Или тебе две жизни намерено?
Граф улыбнулся.
– А сие, дорогой Александр Исаакович, никому не известно. Кроме того, кто сам и намеряет, – он многозначительно возвел глаза вверх и подтолкнул товарища в спину. – Проходи, заждались уже…
Бернштейн кошачьей походкой вошел в гостиную, по привычке потирая руки и быстро поглядывая по сторонам, будто фотографируя то, что называлось «жизнью не по средствам».
В просторной комнате с полированной мебелью, фарфоровыми сервизами в «горке», хрустальной люстрой и коврами – на стенах и на паркетном полу, за покрытым белой скатертью и обильно уставленным столом сидели двое.
Реставратору художественного музея альбиносу Охотникову, с его белыми ресницами и красными, вечно воспаленными глазами, было слегка за сорок.
