Это был уже немолодой, согбенный горем человек, он утратил сановитую осанку и, несмотря на богатые одежды, производил впечатление жалкого просителя-простолюдина. Подойдя ближе, он тяжело опустился на колени, извлек из складок халата туго набитый кошелек и положил у ног великого визиря. Потом бросил на него взгляд и стал поспешно снимать с пальцев драгоценные перстни.
– Не надо, Саид. Разве деньгами можно искупить вину твоего сына? Аллах свидетель, я расстроен так же, как ты. Прости, но ты плохо его воспитывал…
– Великий визирь, это гнусная клевета! Мой сын не мог желать султану ничего плохого! Зачем ему участвовать в заговоре? Даже сам султан Маликшах – да продлит Аллах его дни! – не верит этому мерзкому доносу!
– Это не донос Саид, это признание, полученное под пытками! Оно куда весомей доноса!
Аль-Кутуз распластался на полу.
– Пощади его, Низам! Ради нашей многолетней дружбы. Мы с тобой столько лет входили в государственный совет… Ты знаешь, что это единственный мой сын, мой наследник.
Скажи, если он погибнет, зачем тогда я жил?!
Аль-Мульк сурово свел брови.
«У меня вообще нет детей. Так значит, Аллах вообще обрек меня на пустое существование?! Значит, я зря жил?! Ты говоришь о нашей многолетней дружбе, но ни одно предложение в Совете не было поддержано тобой! Ты делал все, чтобы подорвать мой авторитет! А теперь говоришь о дружбе», – шевелились в голове злые мысли.
– Ты знаешь о происшествии в городе Сава? – нарушил он тяжелое молчание. – Проповедники хашшашинов убили муэдзина, и я велел казнить их предводителя, хотя они всегда мстят за своих.
Но правосудие главнее всего!
– Умоляю!.. Ты гораздо выше меня и всегда был выше, хотя я этого не понимал, – жалобно просил Саид, прибегая к последним аргументам.
Низам аль-Мульк опустил глаза и принялся перебирать свои четки. Он всегда делал так перед принятием важного решения, как бы спрашивая совета у Создателя.
– Хорошо, Саид. Твоему сыну была уготована позорная смерть на плахе. Но голова его не будет отделена от тела.
Он умрет быстрой и легкой смертью, и толпа не будет взирать на его позор. Это все, что я могу сделать для тебя. Как ты говоришь, во имя нашей дружбы…
Саид с трудом поднялся и тяжело пошел к выходу, как побитая собака. И это была минута торжества его давнего недруга.
* * *Но настроение испортилось во время заседания Дивана[57]. По мере того как писарь читал доносы со всех концов султаната, Низам аль-Мульк мрачнел все больше и больше.
