Муж и жена - одна сатана

шь засунуть мне в рот что-нибудь, то я это откушу!

— Что-нибудь? — я насмешливо приподнял бровь, не отказывая себе в удовольствии подразнить Игнис. — Что-нибудь — это что?

— Что, что... Язык! Не смей, понял?!

— Хорошо, — тут же согласился я. — Без так без, но ты многое теряешь.

Сейчас Игнис выглядела гораздо младше своего возраста, как юная студентка, только перешагнувшая порог совершеннолетия. В этом был виноват то ли румянец, который проявился даже на шее, то ли смущенные взгляды, которые она кидала на меня.

То ли легкое предвкушение вместе с неловкостью? Я не знал. И даже немного жалел, что не чтец душ и не могу увидеть все те эмоции, что бушевали внутри Игнис. А они бушевали, еще как!

И откуда, кстати, она знала о такой вещи, как поцелуй с языком? Я почему-то был абсолютно уверен, что она ни разу ни то, что не целовалось, но и просто не обнималась.

Я присел рядом, положил руки поверх ее пальцев, которые судорожно цеплялись за одеяло. Погладил. Подумал, что мне наверняка потом влетит, если Игнис вспомнит этот момент.

Но оно того стоит. Стоит возможности касаться ее. Когда я ее обнял, она все также молчала, хотя, чему возмущаться? Объятия-то довольно скромные, аккуратные. Такие, чтобы не испугать. Такие, из которых легко вырваться при желании.

Но Игнис не вырывалась. Я только надеялся, потому что сама не хотела их прекратить. Хотела этих объятий. Меня обняли в ответ: неловко, скованно. Так, словно давно-давно никого не обнимали.

Может, так оно и было. Игнис, как и я, была одиночкой.

Из семьи у нее никого в живых не было, вполне может статься, что последние объятия, которые у нее были — это объятия ее семьи. А ведь со мной похожая ситуация. Я не могу вспомнить, кто в последний раз прижимался ко мне и делился своим теплом. От всех этих мыслей захотелось обнять ее крепче, сжать сильнее, но я не стал. Хватит и того, что есть.

Но вот поцеловать ее не отказался: сначала в макушку. А нечего утыкаться мне в плечо и не поднимать лица! Во-о-от, теперь посмотрела на меня.

Точнее, уставилась как на последнее чудо света. Чем я и воспользовался.

Я был уверен, что губы Игнис будут твердыми, сжатыми в узкую линию и упрямыми. Она ведь такая по жизни: стойкая, упрямая... Но нет. Ее губы были мягкими, чуть подрагивающими и чертовски доверчивыми. Думаю, будь я чуть более романтичным, я бы описал какой-нибудь вкус или что-то в этом духе. Но, увы, все что я мог сказать — это то, что мне безумно нравилось целовать Игнис.