— Раз уж я вижу тебя последний раз в своей жизни, дай хотя бы проводить тебя. Ну зачем так поздно идти одной с ребенком? Опасно же. Я потом себе не прощу, если с тобой что-то случится. Ну и с твоим ребенком тоже.
Глава 18.
Я теряю дар речи. Дима на полном серьезе все это говорит и собирается провожать меня до дома с ребенком.
— Соня, давай я довезу вас до дома? Зачем ты будешь одна идти с ребенком в такое позднее время?
— Еще и шести часов нет, — отмираю.
В голове орет сирена. Я любой ценой должна не допустить, чтобы Дима увидел Владика.
Не дай Бог, он узнает в нем сына или начнет что-то подозревать. Зная Соболева, точно можно сказать, что ничем хорошим это не закончится. Дима начнет качать права, требовать общения с Владиком, а это разрушит привычный мир ребенка. У Владика уже есть папа, которого он любит. Как объяснить ребенку появление второго отца, я не знаю.
— Ну и что? Тебя вообще утром похитили. Давай я отвезу тебя с ребенком.
— Нет, — протестую. — У тебя в машине нет детского кресла.
— Тогда провожу вас. Вы далеко живете?
— Нет, мы живем в пяти минутах отсюда. Пожалуйста, Дима, не надо. Вернись в свой автомобиль и уезжай.
— Почему ты не хочешь, чтобы я вас проводил? Неужели после похищения не боишься ходить по улицам?
— Не боюсь.
— А если тебя снова похитят? На этот раз с ребенком, — выдвигает весомый аргумент.
Умом я понимаю, что частично Дима прав. Клоуны действительно похитили меня средь бела дня в людном месте. Но что же теперь, по улице никогда больше не ходить? Телохранителя нанять? Ерунда.
Хоть мне все еще и страшновато, а Игорь прав, эта проблема решается с помощью психолога.
— Не надо нас провожать, — отрезаю. — Пока.
Я разворачиваюсь и возобновляю движение по направлению к садику. Но почти у калитки Соболев снова догоняет меня и хватает за руку.
— Соня, пожалуйста! Позволь проводить тебя. Последний раз.
— НЕТ! — рявкаю так, что оглядываются идущие мимо мамаши с детьми. — С какой стати ты — совершенно чужой и посторонний человек — будешь провожать меня и моего сына до дома? Что я ребенку скажу?
На словах «совершенно чужой и посторонний человек» лицо Соболева изображается гримасой боли.
Эта боль тут же передается мне, проникает в душу и рвет ее изнутри.
Ведь Дима самый что ни на есть родной… Для меня и для нашего сына…
— Соня, я прошу тебя, пожалуйста, — берет мою ладонь в свою. — В последний раз.
Как же больно. Как же мне сейчас больно. Смотрю на Диму и вдохнуть не могу.
