Мы мирные люди

— Хорошо у вас здесь, товарищ Байкало-в! — сказал он, шагая рядом с начальником политотдела по свежепроложенной дороге и прислушиваясь к похрустыванию снега под ногами.

— На охоту сходим. Вот будет красота! — пообещал Байкалов.

Но охоту пришлось отложить на неопределенное время. У приезжего — Бориса Михайловича Мосальского, прибывшего для расследования аварии с самолетом, — сразу же появились неотложные дела. Его устроили в гостинице, освободили небольшую комнату в здании управления. Степановна, заслуженный деятель чистоты и порядка управленческих коридоров и кабинетов, торжественно вручила ему ключ:

— Располагайтесь, товарищ.

.. как величать-то вас, не знаю. Борис Михайлович? Это, значит, как и нашего кассира, товарища Родионова... Может, и не по-московски кабинетик убран, но за чистоту и тепло ручаюсь.

Мосальский поблагодарил приветливую старушку, раскрыл портфель и стал рыться в бумагах."

"А про Байкалова и говорить нечего. За месяц отсутствия накопилось столько дел — голова кругом. Нахлынули посетители.

Требовались решения, указания, советы по тысяче вопросов. А с трассы, которая становилась все длиннее, сыпались требования, жалобы, заявления... Приезжали инструкторы, секретари парторганизаций, начальники участков... И завертелась опять напряженная, интересная, содержательная жизнь.

Не ладилось с вечерним университетом марксизма-ленинизма. Открытый незадолго до отъезда Байкалова, он требовал много внимания, поправок и забот. Плохо было с лекторами. Кроме Ильинского, они оказались недостаточно квалифицированными и вели занятия, что называется, как бог на душу положит.

Особенно Василий Васильевич Шведов. Говорили, что он часто уклоняется от предмета, пускается в рассуждения на самые многообразные темы, между тем предмет у него ответственный — он взялся преподавать историю философии.

Пришлось срочно пригласить Василия Васильевича к себе и провести с ним «душеспасительную» беседу.

— Как проходят ваши лекции, Василий Васильевич? — осторожно осведомился Байкалов, похлопывая по столу стенограммой последней лекции Шведова, которую ему доставила Тоня Соловьева.

— Как нельзя лучше, дорогой Модест Николаевич, — посмотрел на него ясными голубыми глазами Шведов, отличавшийся неизменно бодрым настроением. — Мой метод — не ограничиваться изложением предмета как такового, но всякий раз давать максимум разнообразных сведений познавательного характера. Это оживляет предмет. Например, в последний раз, говоря о Фейербахе, я упомянул и о квантовой механике...