Пробравшись кое-как сквозь груды искорёженного железа, Тоня и Лавр вышли к красному зданию заправки.
***Владимир Рудольфович Соловьёв пережидал обрушившийся на Москву апокалипсис в гранд-кафе «Доктор Живаго». Так вышло случайно — неприлично дорогой британский адвокат, с которым должен был встретиться Соловьёв, жил в «Национале», и ему было удобнее назначить встречу поближе. Сам Соловьёв к «гранд-кафе» относился высокомерно-снисходительно. Оно было для него «простовато», но ему не хотелось спорить с юристом, который за баснословные деньги обещал помочь ему получить-таки британский вид на жительство, а там, глядишь, и гражданство… Не то чтобы он собирался в Англии прямо жить, но какое-то внутреннее ощущение необъяснимой тревоги требовало от него попробовать подготовить ещё один запасной аэродром.
На всякий случай."
"Когда из метро «Охотный ряд» побежали первые заражённые, большинство посетителей и персонал кафе выбежали на улицу — кто-то из любопытства, кто-то почему-то думая, что на открытом пространстве будет легче спастись.
Владимир Рудольфович не побежал. Он в принципе гордился своим умением не бежать вместе с толпой, а бежать где-нибудь впереди и вести её за собой. Разумеется, по заранее утвержденному и оплаченному пути.
С ужасом смотрел Соловьёв на происходящее за окном. Как заражённые сметали всё на своём пути, как рвали на части прохожих. Ему стало страшно, и он спрятался под стол.
Первые два дня он вылезал из-под стола редко, мельком поглядеть в окно и утащить какой-нибудь недоеденный сбежавшим посетителем кусок еды.
Потом он немного осмелел и стал осматривать кафе: изучил кухню, наелся, напился кофе и даже умылся. Жизнь вроде бы налаживалась. Сидя за столом, из-за которого открывался вид на Манежную площадь и даже кусочек Государственной Думы, Соловьёв размышлял: может быть, с заражёнными можно договориться? В конце концов, если ему сохранят жизнь и какой-нибудь скромный достаток, то почему и нет?
За годы карьеры он был пламенным защитником гражданского общества и демократических институтов и радикальным консерватором, отвергающим саму мысль о правах и свободах.
Он защищал в эфире права геев и лесбиянок и был одним из самых пламенных гомофобов, призывавших изгонять из общества отличающихся от большинства. Он был главным защитником мира, гуманистом, говорящим о человеческой жизни как об абсолютной ценности, и апостолом ядерной войны на уничтожение.
