На краю неба

"Пролог

Полдень. А все никак не проходила глухая утренняя серость. Казалось, никогда не рассосется этот морок, не отлипнет от мокрой земли туман. Катя ненавидела дождь. Ненавидела сырую промозглую погоду. Это не теплый плед и романтичные книжки. Это забрызганные по колено джинсы, слипшиеся паклей волосы, потекшая косметика. И холод. В дождь всегда ужасно холодно…

Сунув в карман ключи от машины, Екатерина с облегчением рванула на себя массивную дверь, заскочила в родительский дом и вдохнула благодатное тепло.

— Мам! — громко крикнула, рывком расстегивая молнию и снимая короткую кожаную куртку.

Всегда кричала так, переступая порог. Привычка, от которой невозможно избавиться. Был бы отец в это время дома, крикнула: «Мам! Пап!»

Она уже направилась в свою комнату, по дороге раздраженно стряхивая с длинных волос капли воды, но остановилась, замерла как вкопанная у подножья лестницы. Не звук ее остановил, не мысль случайная, а запах. После улицы запахи в помещении всегда чувствуются острее.

Что-то до боли знакомое раздражало нос. Какие-то горьковато-древесные нотки. Дима. Дима здесь. Крапивин! Бестолково суетясь, Катя начала поправлять одежду, потом остановила себя. Одернула руки, оставила кофту в покое и побежала в комнату, чтобы влезть во что-нибудь сухое и теплое. Только сменив джинсы и надев мягкий свитер с высоким горлом, Катя спокойным шагом пошла в гостиную.

— Дима, привет, — удивительно легко выдала приветствие и, пройдя мимо кресла, в котором он разместился, пригнулась к матери.

Поцеловала ее в щеку. Юлия встала с дивана, на котором сидела до этого напряженно и собранно.

— Зайдешь потом ко мне, — коротко сказала Кате, с материнской нежностью чуть приобняла поднявшегося со своего места Диму и вышла из комнаты.

От этого трогательного прощания и милых улыбок Екатерине сразу стало тошно. Она смотрела матери вслед, но, когда та скрылась в холле, смотреть стало некуда, и девушка с замирающим сердцем повернулась к Крапивину.

Столкнувшись с его льдистыми голубыми глазами, она тотчас потеряла свою наносную легкость. Горло забило. Не ждала, но знала, что он придет. Жила этим предчувствием. И все равно не была готова увидеть его. Поняла, что больше не сможет сказать ни слова. Не сможет, и все. Дима подхватил лежащий на спинке кресла пиджак, надел на широкие плечи.

И с его простым движением почему-то боль, поселившаяся в сердце, ощутилась стократ сильнее.