На один раз

— Я твой враг, — смотрел он спокойно и открыто.

— Я знаю, — кивнула Алекс.

— Я знал, что заберу всё, что тебе дорого с первого дня, как тебя увидел, и ничем хорошим это не закончится. И я забрал. Я разрушил твою семью. Разорил банк твоего отца. Отобрал у него всё самое дорогое — тебя, сына, дело всей его жизни, его гордость, самолюбие, уважение.

— Я понимаю почему ты это сделал.

— И я тебя использовал. Вернее, нет, я хотел бы тебя использовать, но…

— Давид, зачем ты мне всё это говоришь? — перебила она.

Неяркое зимнее солнце, словно сорвавшись с небосклона стремительно опускалось к горизонту, за стену. На улице похолодало. Но его руки были такими горячими, что Саша не чувствовала ничего, кроме их тепла.

— Ты должна знать. И должна сделать правильный выбор.

— Мне не из чего выбирать, Давид. Я всегда выбирала тебя. И говорить тебе тоже не нужно. Ты не можешь сказать ничего, что может заставить меня передумать. Я твоя жена. Ты отец нашего ребёнка. Я всегда буду выбирать тебя, что бы ты ни сделал.

— Определённо, я тебя не заслуживаю, — качнул головой Гросс, словно сказал это самому себе, а потом посмотрел на Алекс. — Я, конечно, могу сказать тебе то, что ты хочешь слышать, но ты должна понимать, что вряд ли я это чувствую. Я не умею любить. Все, кого я любил, или мне казалось, что любил, или предали меня, или умерли, или, — он покачал головой, — и то, и другое. Но ты должна знать почему я так отреагировал, когда ты сказала, что я продал своего ребёнка. Однажды я чуть не женился.

Она сказала, что беременна, я поверил на слово. А потом понял, что её интересовали только деньги. Вот так банально, даже вульгарно. Я говорил, что не брошу своего ребёнка, предлагал разные варианты: опеку, содержание, совместное воспитание, искал выход. Но меня обвинили в том, что я торгую собственным ребёнком, и, если не женюсь, она сделает аборт.

Алекс невольно задержала дыхание. Она словно чувствовала то, что чувствует он, и ей тоже было больно.

— Ты не женился, — сказала Саша упавшим голосом.

— Нет. И она сделал, что обещала, — кивнул Давид.

Спрашивать, как он это пережил было лишним — всё было написано на лице. Он горевал. Он потерял ребёнка. Он чувствовал себя бесконечно виноватым.

— А потом я узнал, что она даже не была беременна, — закончил он.

— Но как? — ужаснулась Саша.

— Как я ей поверил? Я не мог обидеть женщину, которую назвал своей, недоверием. Ты права, иногда я такой твердолобый дундук, — улыбнулся Давид.