Вера Васильевна перемывала под краном чашки, поглядывала на нее искоса.
– Оставайтесь, – предложила Глафира равнодушно, – куда вы на ночь глядя поедете! Хотя у вас Марина, лебедь белая, вы ее бросить не можете…
– Не могу, – сурово подтвердила бабка, закрыла воду и вытерла руки.
– Тогда я вас отвезу. Одевайтесь.
– Как… отвезешь? Сама, что ль? – помолчав, спросила старуха. – А слуги твои чего?
– Нет никаких слуг, – отчеканила Глафира и поднялась. – Я сейчас, только документы возьму.
– Ты бы, девка, чего поприличней поднадела! Титьки чтоб прикрыть.
Не ровен час, в милицию заберут в эдаком макинтоше-то! – вдогонку ей велела старуха.
– Надену, – пообещала Глафира. Ей было все равно.
Когда она спустилась со второго этажа, Вера Васильевна в галошах, плаще и с саквояжем на коленях неподвижно сидела у дверей.
– Вот так-то вот, – объявила она, завидев Глафиру, и тяжело поднялась. – Вот такая она, жизнь-то.
– Кому жизнь, – возразила Глафира, гремя ключами. – Кому смерть.
С этими ключами выходило совсем уж непонятное и странное.
Волошин всю голову сломал и никак не мог сообразить, где он напутал. Но где-то же напутал! И разлоговская секретарша посматривала на него как-то странно. Никаких вопросов не задавала, ясное дело, но… посматривала, и Волошина это беспокоило.
Каждое утро начиналось одинаково. Он стремительным шагом входил в приемную Разлогова, Варя, сосредоточенная и по-утреннему деловитая, поднималась ему навстречу, улыбалась приветливой, казенной, учрежденческой улыбкой.
– Доброе утро, Варя, – говорил Волошин шутливым, казенным, начальничьим тоном. – Ну что? Сегодня пока об убийствах по телефону не сообщали?
– Нет, Марк Анатольевич!
И за этот казенный, бодряческий, дурацкий тон Волошин себя ненавидел, но съехать с него не мог решительно. Не получалось.
Спросив кофе, он удалялся к себе в кабинет и там «работал», то есть сидел за столом и смотрел в окно. Дела громоздились и накапливались вокруг него, как сугробы вокруг торчащего посреди поля дерева.
Он и чувствовал себя этим самым деревом – одиноким, замерзшим, лишенным всех жизненных токов, и посреди поля!..
Без Разлогова он ничего не мог, и осознание этого, пришедшее в последнее время, было ужасным. Как будто неожиданно для себя сорокалетний Волошин вдруг обнаружил, что он импотент, опозорился и поправить уже ничего нельзя!.. Нет, наверное, можно, но в какой-то другой жизни. В этой все уже знают, что он импотент.
Чертов Разлогов! Умер и все испортил.
