И пес Димка, грозный страж, ничего нынче не сторожит, и запирать его не надо, потому что приехали «все свои», и Димка всех отлично знает!..
Глафира вдруг подскочила так резко, что ей показалось, будто голова у нее оторвалась. Она придержала голову рукой.
Собака! Собака всех отлично знает! Тем, кого она не знает, лучше держаться подальше. Кто не спрятался – я не виноват.
Собака-телохранитель, бесконечно преданная хозяину и его семье. Очень опасная для чужих. Умный, расчетливый, хладнокровный зверь. Семидесятикилограммовая литая торпеда.
Когда мастиф спал перед камином – все лапы вверх, хвост в сторону, беззащитное розовое пузо мирно и спокойно дышит, – подходил Разлогов и садился на него сверху, как на диван. Пес покряхтывал, конечно, но нельзя сказать, чтоб здоровенный Разлогов, усевшийся сверху, очень ему мешал.
Если бы в дом тогда явился чужой, Димка не оставил бы от него мокрого места. Значит, был кто-то свой! Настолько свой, что Димка не только впустил его в дом, но и позволил остаться с хозяином! Настолько свой, что дал себя увести, – Димки не было в доме, когда Глафира приехала и… нашла Разлогова! Если бы убийца застрелил собаку, была бы кровь, а крови не было, не было!.
.
Значит, или увел, или разделался с псом так же, как с Разлоговым, аккуратно, бесшумно, бескровно.
Очень умный, очень близкий человек. Настолько свой, что даже пес ничего не заподозрил!
Глафира замычала тихонько – от бессилия и оттого, что голове было больно, то ли от мыслей, то ли от давешнего удара.
Помычав немного, она спустила ноги со своего ложа – непривычно высокого, как в царской опочивальне, непривычно широкого и слишком пухлявого – и поплелась в ванную.
В квартире Прохорова она все время путалась, открывала ненужные двери, зажигала свет не там и поворачивала не туда.
Где-то что-то то ли пело, то ли разговаривало, и Глафира, пооткрывав не те двери, позвала хрипло:
– Андрей! Ты дома?..
Никто не отозвался, и Глафира, послушав немного, сказала сама себе:
– Нету тебя дома!
…А кто тогда поет и разговаривает? Впрочем, вряд ли Прохоров стал бы разговаривать сам с собой, а уж запел бы тем более вряд ли!
Наконец нужная дверь была найдена – Сезам, откройся! – и Глафира попала в ванную.
Зеркала, зеркала, мрамор, мрамор, хром, сталь, титан. Кадмий, литий, бериллий, ванадий – как в таблице Менделеева, – и посреди всего этого торчит она, Глафира, желтая, с синяками под глазами, с шишкой на голове, с облупившимся лаком на ногтях и в его пижаме.
