И тащить за собой захлебывающуюся плачем Люшу, ставшую вдруг такой неповоротливой. Наверное, надо было бы поднять ее на руки. Но Валюша была уже совсем большая и такая тяжелая. Лена с ее неполными пятьюдесятью килограммами едва ли пронесла бы племянницу и пару шагов…
Лея потерялась первой. Только-только она бежала рядом с Леной, и вот Лена уже не видит краем глаза ее силуэт рядом. Только протяжный вой Люши да ее маленькое запястье в крепкой хватке подсказывало Лене, что племянница по-прежнему рядом.
Что ей делать сейчас? Лечь в колосья, которые цеплялись за тонкий шифон летнего платья, мешая бежать? Спрятаться в их невысокой зелени вместе с Люшей? Или бежать дальше, пытаясь убежать от этих страшных разрывов и махин самолетов? Почему никто и никогда не учил их, что нужно делать, если бомбежка застала тебя прямо в поле? Почему никто не говорил, что это так страшно?!
«Та-та-та-та-та!» — застучало где-то справа громко, усиливая панику Лены.
Она не понимала, что это за новый звук, и что он означает. Зачем-то дернулась влево, потянув за собой племянницу, и подвернув ногу на неровности поля, рухнула всем телом на землю с высоты своего роста, да так сильно, что аж дыхание сперло в груди, и прикусила язык до крови.
«Моя нога! щиколотка!» Страх никогда больше не танцевать почему-то пришел первым, заставляя ощупать наспех ногу, чтобы проверить целостность кости. За что Лена будет казнить себя еще долгое время после этого. Как можно было думать об этом в те минуты? Как можно было быть такой эгоисткой? И только после этих коротких секунд, после того, как убедилась, что нога цела, в голове забилась мысль о том, что она потеряла Люшу, всего на мгновение выпустив ее маленькое запястье из своей руки…
Еще долго Лене будет сниться тот страшный день.
Разрывы вокруг нее. Самолеты, реющие в летнем небе, уже затянутом дымом пожарища. Звук пулеметных очередей, которыми немцы добивали раненых. Крики боли и ужаса, доносящиеся вокруг нее со всех сторон. Плач детей, в котором она безуспешно пыталась определить знакомый голосок Люши, чтобы найти ее в этом аду, в который превратился ясный летний день.
Вкус крови на губах. Свою растерянность и панику. Свой животный ужас, прихватывающий спазмами в груди. Свою вину и отчаяние…
Война для Лены началась не двадцать второго июня. Война для нее началась именно тогда, три дня спустя, на том поле ржи, окрасившемся в алый цвет крови всего за двадцать три минуты.
Двадцать три минуты, навсегда изменившие всю ее жизнь.
