мы наконец-то обретем свободу.
Люси ничего не ответила на это. Ей нечего было сказать.
Она подумала о Грегори, представила его лицо, когда он делал ей предложение. Он любит ее. Трудно понять, какое чудо пробудило в нем это чувство, но он действительно любит ее.
И она любит его.
Господи, какая ирония судьбы! Она, та, которая всегда смеялась над романтической любовью, влюбилась. Она полюбила, окончательно и бесповоротно, и этой любви оказалось достаточно, чтобы отбросить прочь все, во что она, как ей казалось, верила.
Ради Грегори она согласилась пойти на скандал и ввергнуть всю семью в хаос. Ради Грегори она согласилась стойко выдержать натиск сплетен, слухов и всевозможных выпадов.
Она, та, которая сходила с ума, когда туфли в гардеробе стояли не по ранжиру, готова бросить сына графа за четыре дня до свадьбы! Если это не любовь, то она не знает, что это такое!
И вот сейчас со всем этим покончено. С ее надеждами, ее мечтами, с необходимостью идти на риск – со всем этим покончено.
У нее нет выбора.
Если она откажется повиноваться лорду Давенпорту, вся ее семья будет уничтожена. Люси подумала о Ричарде и Гермионе – как же они счастливы, как же они любят друг друга! Разве она может обречь их на жизнь в позоре и нищете?"
"– Я выйду за Хейзелби, – проговорила Люси, с безразличием глядя в окно.
Снаружи шел дождь. Когда же он начался?
– Хорошо.
Люси продолжала неподвижно сидеть на стуле. Она чувствовала, как силы стекают по ее рукам и ногам и через пальцы покидают тело. Боже, как же она устала! До изнеможения.
И ей все время хочется плакать.
Но слезы так и не появились. Даже после того, как она встала и медленно побрела к себе в комнату.
И даже на следующий день, когда дворецкий спросил, дома ли она для мистера Бриджертона, она в ответ отрицательно покачала головой.
И еще через день, когда на тот же вопрос она заставила себя дать тот же ответ.
А потом она случайно заметила Грегори напротив особняка. Он стоял на тротуаре и вглядывался в окна.
И он увидел ее. Люси в этом не сомневалась.
Его глаза расширились, тело напряглось, и она остро ощутила владевшие им замешательство и гнев.
Она поспешно выпустила из пальцев штору. И осталась стоять у окна – дрожащая, поникшая, неспособная пошевелиться. Ее ноги будто приросли к полу. Неожиданно ее снова охватил приступ страшной паники.
Все неправильно! Все неправильно, и в то же время она знает, что делает то, что должно.
Так она и стояла. У окна. И невидящим взглядом смотрела на складки шторы.
