На волнах оригами

– Как же так, – говорила эмоциональная староста, бурно жестикулируя руками, – вы только начали встречаться, а уже столько препятствий! Это так несправедливо!

Пока Татьяна разорялась, к аудитории подошли еще несколько ребят из параллельной группы, которые стали свидетелями ее невразумительных воплей, и мало-помалу слухи о том, что мой дядя-ректор не только запретил мне встречаться с неперспективным однокурсником, но и даже выгнал его из университета, распространились по всему факультету. То, что Антон Георгиевич не мой дядя, а дядя Тропинина, никому было неведомо.

"

"Когда об этом узнал Кейтон, он долго и заливисто смеялся – дольше веселилась только, наверное, Нинка, которая старательно поддерживала мой имидж родственницы самого главного человека в университете. Правда, Антон беспокоился, что у меня могут возникнуть проблемы, и сказал, что поговорит с дядей, но я воспротивилась – мало ли какие еще поползут обо мне сплетни. Да и вообще, с одной стороны, протекция самого ректора казалась чем-то из ряда вон выходящим, почти волшебным и нужным, а с другой мне было неловко и даже стыдно.

Та же Нинка всегда училась только своими силами – да, она обладала феноменальной памятью, гибким умом и сообразительностью, и учеба давалась ей играючи, однако она никого не просила о помощи, сама решая свои и зачастую еще и мои проблемы. А я… Я не хотела теперь, чтобы меня запомнили как никчемную глупую девицу, которой помогали сверху. И если раньше у меня не было стимула учиться, я никогда не желала быть отличницей или одной из лучших студентов, то сейчас этот самый стимул появился – не сразу, но постепенно.

Мне хотелось получать оценки честно, самой, пусть даже если это будут не слишком хорошие оценки.

Мне хотелось быть независимой от чьего-то там расположения, пусть даже ректорского, как на прошлой сессии, к которой я была готова абы как.

И мне не хотелось быть этакой своеобразной нахлебницей.

То, что раньше мне казалось сказкой, сейчас оборачивалось для меня неприятной историей.

Внутренний противный голос утверждал, что это – глупо, и я должна радоваться свалившейся с небес халяве. Но пересилить себя я не могла.

Отношения с Антоном меняли не только его, но и меня.

Нет, я не изменилась резко, не стала вдруг совсем другим человеком; может быть, лишь появилось немного больше уверенности в себе и желание быть лучше, смелее, достойнее… Скорее, изменения эти происходили на внутреннем плане, и их замечали далеко не все.