Но если обманешь, я тебе устрою веселую жизнь.
— Отнюдь… я хочу еще пожить. Я многое расскажу. Пусть все газеты пестрят заголовками обо мне. Боже, как же я устал прозябать в тени и прятаться в этом мерзком городишке.
— Славы захотелось? Известности?"
"— Не то что бы славы… Я жить хочу. А пока я даю интервью, встречаюсь с прессой, пусть даже через решетку — я буду жить. Скажу, что очень сожалею, о том, что творил. Народ у нас простой, любит раскаяния. Голову пеплом посыплю. Меня, конечно, кто-то все равно проклянет, но общественность с интересом будет следить за моей судьбой.
За моим заключением, за ходом следствия и процессом в суде. Я стану героем. И однажды, кто-то даже ко мне проникнется. Еще, я напишу книгу. Это даст мне время пожить, ведь приговор могут приводить в исполнение годами. Тебе ли не знать.
— Хитрый план, — хмыкнул я. — Только что скажут эти самые люди и пресса, когда узнают, какие дела ты творил? Ведь это ты был тем полицаем, который приходил к вдове в 41-м в поселке Урицкий. Это ты вымогал с нее мзду за то, чтобы не выдавать раненного журналиста Захара Елизаровича Артищева, которого она прятала в подполье.
Это ты его убил, присвоив документы. А после, изнасиловал и убил вдову… Тогда ты мне рассказывал не о фашистском полицае, а о самом себе.
— Да… О себе… Она променяла меня на вшивого журналистишку. Пришлось наказать обоих, — голос Святоши дрогнул, воспоминания всколыхнули в нем что-то. Человеческое? Не думаю, скорее, звериное.
— Где Сафрон?
— Ты же понимаешь, что я не скажу.
Ни при каких обстоятельствах.
— Понимаю, но я все равно его найду.
— Не велика утрата. Сафрон дегенерат. Босяк. Урка… Он мне был лишь нужен, чтобы убрать Жорича, разыграть представление и все… Хотя считал, что я вытащил его для каких-то больших целей. Ха! Идиот…
— Но Жорича он не убрал, — заметил я. — Убил его я.
— Да… Так даже лучше. Сначала я хотел убить сам Жорича, но гад силен, а у меня сила всегда была не в мышцах. Я побеждал умом. Жорич прекрасно меня помнил, он знал, кто я такой.
Мы вместе служили полицаями в Урицке. Вместе оттуда приехали в Зарыбинск. Но, однажды, он обнаглел. Заявился и стал требовать с меня денег, сказал, что иначе выдаст, донесет. Стал шантажировать. Сказал, что мне вышка светит, а за его делишки, якобы, срок давности уже прошел, ведь он никого, в отличие от меня, не убивал. Просто когда-то прислуживал фашистам.
— И ты отдал ему банку с золотом? — предположил я.
— Ты очень прозорлив, Морозов, — прищурился на меня нацист.
