Само собой, довольно много вещей мы собрали по округе — и брошенных по дорогам, и с домов — как оставленных хозяевами, так и нет. Естественно, некоторые были этим недовольны, роптали, и, хотя мы и выдавали расписки в реквизиции вещей с их описанием, но мало кто верил, что их когда-нибудь удастся вернуть хотя бы деньгами. Но у нас просто не было другого выхода — без таких жестких мер половина народа зимой просто замерзнет.
Но большинство относилось к таким мерам все-таки с пониманием — статьи в газетах, беседы с депутатами — все это приводило людей к пониманию того, что все мы находимся в одной лодке, поэтому местное население и само несло на сборные пункты довольно много одежды, некоторых даже приходилось заворачивать, так как они норовили оставить собственные семьи без последних штанов, что конечно же было не дело — есть излишки — сдай, но и сам не оставайся голым, иначе придется заботиться уже о тебе.
"
"По-началу некоторые люди играли и нашим и вашим — и хорошо если только восточникам, а то и сотрудничали с немецкой агентурой. Как повернется ситуация — неизвестно, что ожидать от нас — тоже — вот и метались. Тем более что сотрудничество с восточниками не рассматривали как предательство — все-таки те были законной властью, а мы — непонятно кем, хотя за нами и стояла сила, и мы как-то налаживали жизнь, производство — поэтому не уходили, выжидали.
Но и пытались усидеть на двух стульях. А с середины осени, когда были налажены какие-то процессы производства и обеспечения, когда стала видна перспектива, народ как-то стал все более охотно включаться в общие дела, участвовать в строительстве новой жизни. А что жизнь новая, они видели в том числе и по тону газетных статей — к этому времени у меня уже была подобрана команда корреспондентов, которую я натаскал в плане того, что и, главное, как освещать в прессе — естественно, освещать наши успехи, но сдабривать их не столько лозунгами, сколько человеческими эмоциями, хотя и без лозунгов мы обойтись не могли — призыв в это время значил еще очень много.
