Начало пути

Ведьма мотнула головой и с большим интересом взглянула на мага.

— У тебя есть сын? Да еще и та-акой?

— Это ты по внешности судишь. — Маг сплюнул и поморщился.

— Что… бабник?

— Нет. Девственник, — мрачно.

— Импотент? — пытаясь угадать.

— Хуже. Ждет ту единственную и неповторимую. Носится с какой-то каракулей, которую сам как-то утром нарисовал. Дескать, ночью приснилась, найду — женюсь. А так как рисовать не умеет, изобразил он красного дикобраза с выпученными глазами. Я даже за бедняжку попереживал чуток.

— Ммм… а за нее-то почему?

— Ты бы с ним пообщалась — не спрашивала бы. Ты думаешь, кто меня в гроб едва не вогнал? И то вон сопротивляюсь из последних сил.

— О. Что, ночью нож в спину?

— Нет. Поединок чести! Чтоб он неладен. Вызвал, залез на коня, поднял пику и, пока я ржал, пронзил насквозь. Гаденыш.

Брови ведьмы поднялись уже до половины лба. Обиженного юношу, застывшего на нервничающем единороге, все игнорировали.

— Э… мм… а за что?

Маг махнул рукой и отвернулся, явно переживая заново то, что произошло давным-давно.

— Маг. Ну маг… ну за что? — Ведьма даже подпрыгнула, так было любопытно.

Юноша на единороге откашлялся. Всем было по фиг.

— Я некромант, не видно?!

Ведьма оценивающе огляделась по сторонам, заценила снова отвалившийся нос и булькающее варево в котле, из которого как раз всплыл очередной скелетик.

— Заметно.

— Во-от. А он решил податься в паладины! Какие паладины?! Откуда у него гены-то такие только выискались. Мать — ведьма, я — некромант, а сын — паладин.

Ведьма закашлялась в руку, делая вид, что страшно сочувствует.

— Говорит, я — за добро! А потому помирать тебе пора, папка. Или отказывайся от чар своих жутких и закапывай всех мертвяков обратно, а сам вступай на путь света и добра. Ага. Щас! Я закопаю, а на следующий день ко мне нахлынет ворье и утащит все, что плохо лежит? Ну уж нет, не для того всю жизнь… да что там, поколениями(!) все это собиралось, чтобы потом один идиот так вот разом установил добро и справедливость в моем доме.

Ведьма смеялась уже в открытую, согнувшись пополам и вытирая слезы.

— Да-а-а… Теперь понимаю, чего ты тут один сидишь.

— Ничего ты не понимаешь!..

— Так! — Блондин сощурил глаза и зло оскалился, резко увеличиваясь в размерах. Единорог грустно заржал, но тело распухало прямо на глазах, чернея, вываливалось из рванувшей по швам одежды, заполняя почти все пространство комнаты.