В глубине души сожалея, что приходится тратить время на ерунду.
– Душ свободен.
Клим отрывисто кивает и послушно идет освежиться. А я одеваюсь в свободную футболку до середины бедра и опять берусь накрывать на стол. Дело к ужину. Подогреваю плов. Режу колбасу, овощи. Надо было спросить, что он любит, но я почему-то не додумалась. Мысли прыгают, как блохи. Надо же, врач! После того, как врачи спасли Светку, я ко всем хирургам испытываю необъяснимый трепет. Они же как боги почти. Профессор Дымов – так точно… И тут меня как будто простреливает.
Нож соскальзывает с бруска сыровяленой колбасы и смачно проходится по пальцу. Как зачарованная, гляжу то на рубиновые капли крови, то на своего зэка, который как раз вернулся из душа.
– Это ты за нас попросил, да? Твой отец – процессор Дымов?
Где-то посредине моей речи Клим подлетает ко мне, перехватывает руку и сует под кран.
– На пять минут нельзя оставить, – ругается.
– Спасибо тебе.
– Я ничего не сделал.
Ага. И сейчас, видимо, тоже ничего не делает. Так, просто руку мне обрабатывает, словно я сама не смогу.
А потом куда-то срывается.
– Ты куда?
– Попрошу аптечку.
– Не надо. У меня был в косметичке Банеоцин.
Клим нерешительно кивает. И мне, наверное, самое время достать лекарство, но я не могу ни пошевелиться, ни взгляда оторвать от этого невероятного мужчины.
– Нам сказали, что только твой отец и мог бы Свету спасти.
– Он крутой, – пожимает плечами Клим.
– Я все гадала, кто за меня попросил. Понимаешь, я же полезла к нему, дурочка, с деньгами.
Отблагодарить хотела. А он сказал, что просто не мог отказать в просьбе… Почему ты ничего мне не сказал?!
– А зачем бы я у тебя обо всем выспрашивал, если бы не мог помочь?
Я совершенно теряюсь. Пробегаюсь пальцами по волосам, заколка слетает, и те свободно рассыпаются по спине. То, что делает Клим, не вписывается ни в какую известную мне модель поведения. Я аналитик, да… Но прямо сейчас я, как ни пытаюсь, не могу сложить в голове цельную картину. А то, что получается – слишком невероятно, чтобы быть правдой.
И поэтому опять, с гораздо большей истерикой в голосе, повторяю:
– Почему ты ничего мне не сказал?!
– А что бы это изменило?
Да все! Я же ему теперь по гроб жизни обязана и… Стоп! Так, может, поэтому и не сказал? Чтобы я не чувствовала себя должной?
Я оседаю на колченогую табуретку, в то время как у меня внутри, напротив, поднимается что-то незнакомое, непереносимое… Оно щекочет в животе, сдавливает грудь и перехватывает горло мучительным спазмом.
