Над пропастью во лжи

Маринка платить отказалась и этим чуть не сделала себе хуже. Ее завели в какую-то гнусную каморку, и мутноглазый с усмешкой произнес:

– Деньгами не даешь, так мы натурой возьмем… – и принялся демонстративно расстегивать брюки.

Маринка знала, что некоторые из торговок, жалея денег, расплачивались с милицией «натурой». Та же самая Катька не раз делилась с ней с пьяным смешком:

– Деньги мне самой нужны. А вот то, что этим тварям нужно, – мне оно на фиг? Мужа у меня нет, для кого свое сокровище беречь? Пусть радуются, пока у них одно место не отвалится.

Сейчас глядела она в пустые, полные какой-то жуткой бесовской мути глаза, и с ее губ чуть не сорвались Катькины бесстыжие слова.

Зачем ей это сокровище нужно? Мелькнул в ее памяти Феофилакт и растворился в небытии, как призрак…

Чужими непослушными руками Маринка медленно отогнула кармашек рабочей кофты, вынула оттуда деньги.

– На, подавись! – с размаху швырнула мятые купюры в ненавистное лицо.

И сразу же получила удар кулаком в скулу за такое наглое поведение.

В голове мгновенно помутилось, окружающий мир пошел сиреневой рябью, задрожали контуры зарешеченного окна, за которым истерически билась в стекло желтая от первых заморозков кленовая ветка…

***Настала осень, похолодало. К сентябрю в садовом товариществе дачники вымерли как класс, Маринка осталась совсем одна.

Теперь она ходила на работу как на каторгу. Тарабанила свой заученный текст без выражения, без огонька. И вообще, ей не хотелось ни работать, ни возвращаться домой, ни жить вообще.

Выручка упала.

– Уйду я, наверное, – пожаловалась она как-то Катьке.

Та удивленно блеснула на нее подсиненными глазами:

– Куда, солнце мое?

– На Белорусскую ветку пойду, на Белку. Там, говорят, поборов меньше. И вообще…

Катька неодобрительно помотала головой, но ничего не сказала.

А Чалый все шутил, морща свой жирный, низко нависший над глазницами лоб:

– Ну что, белобрысая, нравится тебе у меня работать?

Маринка отмалчивалась, зло посверкивая глазами.

Ленка, сестренка пятнадцатилетняя, в кои веки письмо удосужилась прислать.

Письмо пришло на почтамт, до востребования. Писала сестра следующее: «С бабкой жить сил моих больше нет. В город сбегу, хоть куда, только бы отсюдова подальше. Может, мне к тебе рвануть, будем вместе работать? И вот еще что. Пришли денег, а то мне надо новую куртку на зиму и сапожки. Я оборванкой хожу, уже весь Мурмыш надо мной смеется. Вышлешь, ладно? У Ваньки твоего уже два зуба во рту. А так – все. Ленка».