Надсада

Дочь Любаша отдалялась от отца окончательно, а он, уже будучи на пенсии, стал чаще захаживать на нижний склад, куда свозилась заготовленная древесина, на русло реки, где складировался лес для весеннего сплава, время от времени стал выбираться с мужиками в лесосеку.

Все это вроде бы ему было ни к чему, но не сиделось и дома. Будто зов какой слышал внутри себя и мерещилось кругом неправедное, во что хотелось вмешаться, попридержать железную машину необратимого вспять времени.

Между тем жизнь не стояла на месте.

Люба вышла на последний курс института, Вовка – на предпоследний.

Приезжала домой Люба – и мимо его, отца. Являлся Володька, и тот куда-нибудь, но чаще – в тайгу.

Подрастал и младшенький – Витька. Шнырял по тайге и то ягод наберет да потом сбудет, то живицу подрядится собирать и прибыток – в копилку. Отцу с матерью хвастал, что через год-два купит себе «жигуленка».

– Сопли подбери, – снисходительно скажет Степан.

– У меня их нету, – шмыгнет носом Витька. – Сопли побегут у других, ежели дам кому по сопатке.

– Эт кому же? – вмешивалась Татьяна. – В тюрьму хочешь, паршивец?

– Я так дам, что ни одна экспертиза не докажет, что это я дал, – нагло отвечал «паршивец».

– Ой, люшеньки, вот молодежь пошла. Ты ей слово, она тебе – десять.

– Ты бы хоть ремень взял в руки, – обращалась к мужу. – А то, глядишь, и на родителей руку подымут.

– На вас я руку не собираюсь поднимать, – резонно отвечал Витька. – Кто тогда кормить меня будет? Кто учить будет?

– Ишь ты, – удивлялся Степан.

 – Правильно рассуждат. Мы нужны тока для обслуги, как дармовые работники.

Для порядка хлопал сына по затылку, тот втягивал голову в плечи и нырял за дверь.

Нет, думал Степан. Что-то и впрямь необратимое происходит в мире. Меняются люди, грубее и проще становятся взаимоотношения между близкими, наперед выходит материальный интерес.

С объявлением перестройки в стране и в самом деле в жизнь людей входило нечто невиданное ранее. Шараханье в государственном управлении неизменно переносилось на семьи, на соседей, на сложившийся уклад поселка Ануфриево, на производство.

Народ то смеялся до упаду, обсуждая какое-то нововведение вроде сухого закона, то сатанел, устраивая по праздникам около клуба беспричинные потасовки, обходящиеся, правда, пока без поножовщины.

Но и поножовщина была не за горами – к тому шло, о том говорили старики, о том печалились жены и матери. И были причины для беспокойства: повсеместно нарастала тревога.